Георг Эберс – Харикл. Арахнея (страница 12)

— Водою, — вскричал, смеясь, Калликл, — в таком случае ты — чудо ещё большее; ведь никто не видал ещё, чтобы тебе было довольно вина.

Обед окончился среди различных разговоров, по мнению одного Стефана, слишком рано. Когда Лизитл увидел, что гости уже ничего больше не едят, он подал знак рабам, которые тотчас же подали воду и душистую смегму для омовения рук, другие же начали убирать кушанья и очищать пол от остатков обеда. Затем стали разносить миртовые и розовые венки, разноцветные ленты и душистые мази, а один из рабов принёс золотую чашу и из серебряной кружки налил в неё чистое вино для возлияния. В залу вошли две хорошенькие, молоденькие флейтистки. Лизитл взял чашу, выплеснул из неё немного вина и сказал: «Доброму духу»; затем, отпив немного, подал чашу Хариклу, лежавшему справа от него, а тот, сделав то же самое, передал её следующему и так далее, пока чаша не обошла всех. Тихая, торжественная музыка играла в продолжение всей церемонии, до тех пор пока последний из присутствовавших не возвратил чашу. Тогда общество оживилось, запели хвалебный гимн, и, когда он был пропет, рабы внесли стол с ужином и поставили кратер, великолепно украшенный изображениями вакхических танцовщиц[81].

— Прежде всего друзья, — воскликнул Главкон, поднимаясь с ложа, — на каких условиях и как будем мы пить?

— Я полагаю, — возразил Ктезифон, — что нам незачем устанавливать какие бы то ни было правила; пусть каждый пьёт столько, сколько ему захочется.

— Нет, нет, — сказал Полемарх, — надо непременно выбрать симпозиарха, ведь в этом-то и заключается главное веселье попойки.

— Клянусь Зевсом! — вскричал Навзикрат. — Нам нужен царь. Я заранее покоряюсь всем его приказаниям, даже если б он велел мне пронести на руках вот эту хорошенькую флейтистку или поцеловать того прелестного мальчика, который, словно шаловливый Эрос, стоит там у кратера.

Большинство согласилось с его мнением.

— Принесите же астрагалы, — сказал Лизитл, — пусть будет царём тот, кто бросит их удачнее всех.

— Нет, — вскричал Полемарх, — этак нам придётся, пожалуй, иметь своим председателем чересчур умеренного Ктезифона или, чего доброго, вечно ненасытного Стефана. Я предлагаю избрать царём Главкона, он превосходно исполняет эту обязанность.

Предложение было принято, и Главкон выразил готовность быть распорядителем симпозиона.

— Итак, — сказал он с комично-важным выражением лица, — прежде всего я приказываю вам, мальчики, мешать хорошенько вино. Пословица говорит: «Надо пить пять или три, но никак не четыре». Будем же остерегаться последнего. Но наш друг потчует нас старым вином; оно очень крепкое, а потому одну часть его разбавьте двумя частями воды. Положите туда также снегу, чтоб питьё было свежо, а если у вас нет снегу, то возьмите несколько острот, смороженных уже Стефаном, и наливайте затем в маленькие кубки — с них мы начнём, большими кончим. Наливайте усерднее; приготовьте также большую чашу, для тех, кому придётся пить штрафную.

— Однако, Главкон, ты говоришь всё только о питье, — заметил Ктезифон, — подумай лучше о том, чем нам заняться во время питья: пением или разговорами?

— Об этом мы сейчас подумаем, — возразил Главкон, — но прежде всего дайте мне кубок.

Он взял из рук мальчика киликс[82].

— Пью в честь Зевса, — сказал он и выпил; все последовали его примеру.

— Итак, друзья, чем мы займёмся? — продолжал он.

— Только не учёным разговором, — отвечал Эвктемон, и Полемарх согласился с ним. — Философия — что жена: обе не у места на симпозионе.

— Надеюсь, что мы не станем также играть в кости, — вмешался Навзикрат, — эта игра вечно ведёт за собою только споры и уничтожает всякое веселье.

— Ну так будем петь, — предложил Главкон.

— Или задавать друг другу загадки[83], — сказал Ктезифон.

— Да, задавать загадки, — вскричал Харикл, — по-моему, это всего веселее, они подают повод к бесконечным шуткам.

Это предложение нашло более всего сочувствия.

— Хорошо, — сказал Главкон, — тот, кто отгадает загадку, получит одну из этих тэний[84] и поцелуй от задавшего. Не отгадавший выпьет вот эту чашу чистого вина. Для тебя, Стефан, — прибавил он, смеясь, — вместо вина будет налита солёная вода; так как иначе, я знаю, ты не разгадаешь ни одной загадки. Каждый будет задавать загадку своему соседу справа. Ктезифон, тебе отгадывать первому. Слушай, — сказал он немного подумав: «Знаешь ли ты двух сестёр, из которых одна, умирая, рождает другую, чтобы затем самой родиться от рождённой?»

— Ну, это разгадать не трудно, — не задумываясь, отвечал Ктезифон, — эти сёстры — день и ночь, рождающиеся и умирающие поочерёдно.

— Верно, — сказал Главкон, — дай украсить чело твоё этой повязкой и поцеловать тебя. Теперь тебе загадывать.

Ктезифон просил дать ему время подумать и, обратясь к Лизитлу, сказал:

— Назови мне существо, которому нет подобного ни на земле, ни в море, нигде среди смертных. Рост его природа подчинила странному закону: рождаясь, оно имеет громадные размеры, становится маленьким, достигнув середины своего бытия, когда же близится к концу, то — о чудо! — опять становится великаном.

— Вот странное существо, — сказал Лизитл, — вряд ли я угадаю. В детстве оно велико, во цвете лет становится маленьким, а под конец опять большим. Ах да! — воскликнул он внезапно. — Ведь это тень! Стоит только взглянуть на гномон: утром она велика, затем уменьшается к полудню, а к вечеру вновь вытягивается.

— Угадал, — закричали все, и Лизитл получил тэнию и поцелуй.

— Ну, Харикл, — сказал он, — очередь за тобой; слушай: «Оно не смертно, но и не бессмертно; представляет смешение того и другого; разделяет частью жребий людей, частью же жребий богов; попеременно то возникает, то исчезает. Оно невидимо, хотя известно каждому».

— Твоя загадка несколько неопределённа и неясна, — сказал, подумав немного, Харикл, — однако, если я не ошибаюсь, это сон. Не так ли? Но тебе следовало бы выразиться яснее. Ну, Эвктемон, слушай внимательно; моя загадка полна противоречий. Берегись штрафа.

— Штраф-то бы ещё ничего, но ты не захочешь лишить меня твоего поцелуя.

— Слушайте, — сказал Главкон, — надо условиться ещё об одном. Что ежели загадка не будет разгадана тем, кому следует? Кто должен сделать это? Следующий?

— Нет, — сказал Ктезифон, — повязка и поцелуй достанутся тому, кто первый отгадает; если же он ошибётся, то также выпьет штрафную.

На этом и порешили. Обратясь к Эвктемону, Харикл сказал:

— Знаешь ли ты существо, которое, бережно храня, носит в своей груди своих собственных детей? Они немы, но голос их проникает далеко за моря, в дальние страны. Он говорит тому, кому хочет, и тот слышит его издалека, а между тем он всё-таки никому не слышен.

Загадка была не по силам Эвктемону. Как ни старался он, никак не мог отгадать, кто были эти говорящие немые, и должен был выпить назначенный штраф.

— Я знаю, — вскричал Стефан, — это город, а дети его — ораторы, которые кричат так громко, что их слышно далеко за морем, в Азии и во Фракии.

Громкий смех последовал за его словами.

— Послушай, Стефан, — сказал Харикл, — видел ли ты когда-нибудь немого оратора; ведь он был бы десять раз обвинён в параномии[85].

— Солёной воды, — закричало несколько голосов, и, как Стефан не упирался, он всё-таки должен был выпить чашу.

— Я объясню вам смысл загадки, — сказал затем Ктезифон, — это — письмо, а дети, которых оно в себе хранит, — немые и беззвучные буквы, которые говорят лишь с тем, к кому письмо адресовано.

— Превосходно, — вскричал Главкон, — как-то уместятся на твоей голове все повязки, которые ты сегодня заслужишь?

Теперь была очередь Эвктемона.

— Надо бы устроить так, чтобы и тебе пришлось выпить, — сказал он Навзикрату, который между тем привлёк к себе на ложе одну из флейтисток, — отгадывай: «Это человек, но и не человек. Оно носит само себя, но, тем не менее носимо другими. Его заказывают к каждому пиру, а всё-таки оно является на пир нежданным. Оно любит чашу, но не дотрагивается до неё, а пьёт, однако же, за десятерых».

— О, — сказал Навзикрат, — незачем далеко искать. Это никто иной, как Стефан.

— Я? — воскликнул шут. — Неправда. К сожалению, никто не заказывает меня к пиру. Свет стал до того серьёзен, что никто не хочет более смеяться надо мною.

— Совершенно верно, — сказал Навзикрат. — Венок заказывают, а ты, как паразит, приходишь сам незваный и пьёшь за десятерых.

Так задавали загадки все гости поочерёдно до тех пор, пока не дошла очередь и до Стефана.

— Теперь вы надивитесь, — сказал он. — «Через девять месяцев является дитя на свет. Десять лет носит слониха в своём чреве исполина. Но ещё долее ношу я в своём чреве чудовище, рост и сила которого постоянно увеличиваются, и никогда не избавлюсь от него».

— О, — вскричал Главкон, смеясь, — мне бы вовсе не хотелось отгадывать, чтобы не иметь необходимости целовать твою бороду, но это слишком уж легко, ведь всякий понимает, что это голод, который ты носишь в твоём животе.

Пока шутили и смеялись над загадками, в залу вошли приглашённые Лизитлом танцоры[86]. Человек, показывавший за деньги их искусство, ввёл очаровательную девушку и прелестного мальчика, почти уже юношу; флейтистка следовала за ними. Ложи были раздвинуты, и танцовщица вышла на середину. Мальчик взял кифару[87] и ударил по струнам; его игре стала вторить флейта. Затем звуки кифары смолкли; девушка взяла несколько обручей и, танцуя под звуки флейты, стала ловко подбрасывать их вверх и поочерёдно ловить. Ей подавали всё новые и новые, пока наконец не набралась их целая дюжина, и все они, то поднимаясь, то опускаясь, носились в пространстве между потолком и её руками. Грация каждого движения и ловкость её вызвали громкое одобрение со стороны зрителей.