Георг Эберс – Атосса. Император (страница 61)
Послушные приказанию префекта, привратник и его жена не ложились спать, и как только певец услыхал стук приближавшейся колесницы, в которой ехал император, он поспешил к дворцовым воротам и отворил их.
Развороченная мостовая и люди, занятые восстановлением ее, заставили Титиана и его спутников выйти из экипажа и пройти мимо самого домика Эвфориона.
Адриан, от глаз которого не могло укрыться ничего, казавшегося ему достойным внимания, остановился перед широко отворенной дверью жилища привратника и заглянул в приветливую комнату, украшенную цветами, птицами и статуей Аполлона. На пороге стояла Дорида в новом платье, ожидая префекта. Титиан от души приветствовал ее; он привык обмениваться с нею несколькими веселыми и умными словами каждый раз, как посещал Лохиадский дворец.
Собачонки уже заползли в свои корзинки, но, почуяв чужую собаку, с громким лаем кинулись мимо своей госпожи на двор, так что, отвечая на любезное приветствие своего покровителя, Дорида не раз была принуждена унимать Евфросину, Аглаю и Талию, выкликая их звонкие имена.
— Великолепно, превосходно! — вскричал Адриан, указывая на внутренность дома. — Идиллия, настоящая идиллия! Кто мог бы ожидать, что найдет такой веселенький мирный уголок в самом беспокойном, самом хлопотливом городе империи.
— Мы с Понтием тоже были изумлены при виде этого гнездышка и потому оставили его нетронутым, — сказал префект.
— Понятливые люди понимают друг друга, и я благодарю вас за то, что вы пощадили этот домик, — сказал император. — Какое предзнаменование, какое благоприятное, в высшей степени благоприятное предзнаменование! Грации принимают меня здесь в старых стенах: Аглая, Евфросина, Талия.
— Приветствую тебя, господин! — сказала префекту Дорида.
— Мы являемся поздно, — заметил Адриан.
— Это не беда, — засмеялась старуха.
— Здесь, на Лохиаде, вот уже с неделю как мы и без того разучились отличать день от ночи, и притом хорошее никогда не приходит слишком поздно.
— Сегодня я привез с собой достойнейшего гостя, — сказал Титиан, — великолепного римского архитектора Клавдия Венатора. Он только несколько минут тому назад сошел с корабля.
— В таком случае глоток вина принесет ему пользу; есть хорошее мареотское[76] белое из виноградника моей дочери, что живет на берегу озера. Если твой друг желает оказать честь простым, скромным людям, то я попрошу его войти к нам. Не правда ли, господин, у нас чисто, а из кубка, который я подам ему, подобало бы пить самому императору? Кто знает, что найдете вы там, наверху, в этой ужасной суматохе?
— Я с удовольствием принимаю твое приглашение, матушка, — отвечал Адриан.
Дорида наполнила кубок вином и сказала:
— А вот вода для смешения.
Император взял кубок работы Поллукса, с удивлением посмотрел на него и сказал, прежде чем поднес его к губам:
— Мастерское произведение, матушка. Из чего же здесь будет пить император, если привратники употребляют такие сосуды? Кто выполнил эту превосходную работу?
— Мой сын вырезал этот кубок для меня в свободные часы.
— Он дельный скульптор, — прибавил Титиан.
Выпив вино с большим удовольствием, император поставил кубок на стол и сказал:
— Отличное питье. Благодарю тебя, матушка!
— И я тебя за то, что ты называешь меня матерью. Нет более прекрасного названия для женщины, которая вырастила хороших детей, а у меня их трое, и их не стыдно показать.
— Так желаю тебе счастья для них, моя матушка, — сказал император. — Мы еще увидимся, потому что я останусь на несколько дней здесь, на Лохиаде.
— Теперь, среди этой суматохи?
— Этот великий архитектор, — сказал Титиан в пояснение, — будет помогать Понтию.
— Понтий не нуждается ни в чьей помощи! — вскричала старуха. — Это человек крепкого закала. Его предусмотрительность и энергия, по словам моего сына, несравненны. Да и сама я видела, как он распоряжался, а я умею различать людей.
— А что тебе в нем более всего понравилось? — спросил Адриан, которому пришлось по сердцу непринужденное обращение умной старухи.
— Он ни на минуту не теряет спокойствия при всей этой спешке. Говорит не больше и не меньше, чем нужно, умеет быть строгим, где это необходимо, и ласков с нижестоящими. На что он способен как художник, об этом я не могу судить, но знаю наверное, что он действительно дельный человек.
— Я сам его знаю, — сказал император, — и ты правильно его описываешь; но мне он показался несколько строже.
— Как мужчина, он должен уметь быть твердым. Но он тверд только там, где нужно; а каким добрым он может быть — это он нам показывает ежедневно. Когда часто сидишь одна, то видишь его отношение. И вот я заметила: кто надменен и крут с маленькими людьми, тот и сам не больно велик, ибо он считает нужным так поступать из опасения, как бы его не сочли таким же ничтожным, как тот бедняк, с которым он имеет дело. Кто чего-нибудь стоит, тот знает, что его сразу отличат, даже если он обращается с нашим братом как с равным. Так поступают Понтий и высокородный наместник, а также и ты, его друг. Что ты приехал — это хорошо, но, как сказано, наш архитектор управился бы и без тебя.
— Ты, по-видимому, не особенно высокого мнения о моей будущей работе; это огорчает меня, потому что ты прожила жизнь с открытыми глазами и научилась правильно судить о людях.
Тут Дорида умно и пытливо посмотрела на императора своими ласковыми глазами и отвечала уверенным тоном:
— От тебя… от тебя веет величием, и, может быть, твои глаза увидят многое, что ускользнет от Понтия. К некоторым избранным людям музы особенно расположены, и ты, видимо, принадлежишь к их числу.
— Что наводит тебя на эту мысль?
— Я узнаю это по твоему взгляду и по челу.
— Ясновидица!
— Нет, я вовсе не ясновидица. Но я — мать двух сыновей, которым бессмертные тоже даровали нечто особливое, что я не в силах описать. У них я заметила это впервые, а когда потом примечала то же у художников и у некоторых других, то эти люди всегда оказывались самыми выдающимися в своем кругу. А что ты далеко превосходишь всех остальных — в этом я готова поклясться.
— Не давай клятвы так легко, — засмеялся император, — мы еще поговорим с тобой, матушка, а при прощании я спрошу тебя: не обманулась ли ты во мне? Теперь пойдем, Телемах. Тебя, кажется, в особенности занимают птицы этой женщины.
Эти веселые слова были обращены к Антиною, который переходил от одной клетки к другой и с любопытством и удовольствием рассматривал спящих пернатых любимцев старухи.
— Это твой сын? — спросила Дорида, указывая на юношу.
— Нет. Это мой ученик, но я обращаюсь с ним как с сыном.
— Красивый парень!
— Посмотри, наша старуха еще засматривается на юношей.
— Этого мы не оставляем до столетнего возраста или до тех пор, пока парки не перережут нити нашей жизни.
— Какое признание!
— Дай мне договорить до конца. Мы никогда не отучаемся радоваться, глядя на красивых молодых людей; но только пока мы молоды, мы спрашиваем, чего можем от них ожидать; в старости же для нас вполне довольно оказывать им дружеское расположение. Послушай, ты, молодой господин, ты всегда найдешь меня здесь, если тебе понадобится что-нибудь такое, чем я могу служить тебе. Я — как улитка и лишь изредка покидаю свой домик.
— До свидания, — сказал Адриан и вышел на двор со своими спутниками. Развороченная мостовая требовала большой осторожности; нужно было искать точки опоры для ног. Титиан пошел впереди императора и Антиноя, и властитель мог обменяться со своим наместником лишь немногими радостными словами по поводу их дружеской встречи.
Адриан осторожно подвигался вперед, улыбаясь про себя с видимым удовлетворением. Приговор простой умной женщины из народа доставил ему больше удовольствия, чем высокопарные оды, в которых воспевали его Мезомед и ему подобные, или льстивые слова, которыми обыкновенно осыпали его риторы и софисты.
Старуха считала его простым художником; она не могла знать, кто он, и, однако, признала… Или же Титиан был неосторожен?
Знала ли, догадывалась ли женщина, с кем она говорит?
Крайняя подозрительность Адриана не давала ему покоя. Он уже начинал считать слова привратницы заученной ролью, ее радушный прием — подготовленной сценой. Вдруг остановившись, он попросил префекта подождать его, а Антиною велел остаться с собакой. Сам он повернул назад и вовсе не по-царски подкрался к домику привратника.
Он остановился возле все еще настежь отворенной двери домика и начал подслушивать разговор, который вела Дорида со своим мужем.
— Видный мужчина, — сказал Эвфорион, — он несколько похож на императора.
— Ну, нет, — возразила Дорида. — Вспомни только о статуе Адриана в саду Панейона[77]: там выражение лица недовольное и насмешливое, а у архитектора, правда, серьезный лоб, но черты сияют приветливой добротой. Если, глядя на одного из них, вспоминаешь другого, так только из-за бороды. Адриан мог бы радоваться, если бы походил на гостя префекта.
— Да, притом он и красивее, и… как бы мне выразиться… и более похож на богов, чем холодная мраморная статуя, — продекламировал Эвфорион. — Он, конечно, важный господин, но все-таки он вместе с тем и художник. Нельзя ли посредством Понтия, Папия, Аристея или кого-либо из великих живописцев уговорить его при торжественном зрелище представить в нашей группе прорицателя Калхаса? Он изобразил бы его иначе, чем этот сухой резчик по слоновой кости Филемон. Подай мне лютню, я уже забыл начало последнего стихотворения. Ох, эта проклятая память!