Георг Эберс – Атосса. Император (страница 128)

При одном посещении он подсмотрел, как Селена, в сопровождении какого-то красивого ребенка с белокурыми кудрями и вдовы Анны, прохаживалась взад и вперед, прихрамывая и опираясь на трость.

От всего уродливого, нарушающего гармонию в творчестве природы, Антиной привык сторониться с отвращением, вместо того чтобы смотреть на это с состраданием. Но здесь он чувствовал нечто совсем другое.

Горбатая Мария производила на него сначала отталкивающее впечатление; теперь же он радовался, когда ее видел, хотя она постоянно противилась его желаниям, а хромая Селена, которой уличные мальчишки вслед кричали «хлип-хлюп», казалась ему более чем когда-либо достойной обожания.

Как прекрасны были ее лицо и фигура, как своеобразна ее походка! Она не ковыляла, нет, а покачивалась, расхаживая по саду. «Так, — думал он впоследствии, — качаются нереиды[154], отдаваясь во власть слегка зыблющихся волн».

Любовь довольна всем, и это ей нетрудно, так как она умеет возводить на высшую ступень бытия все, что она охватывает своими пламенными крыльями. В ее свете слабость становится добродетелью, недостаток — преимуществом.

Посещения вифинца были не единственной заботой вдовы Анны. Но остальные заботы она переносила не со страхом, а с радостью.

Семья ее увеличилась, а заработок был невелик. Чтобы ее подопечные не терпели нужды, она была принуждена, надзирая над девушками в мастерской, и сама работать, а по вечерам брать с собою домой листы папируса не только для Марии, но и для себя самой и склеивать их, подолгу работая ночью.

Как только состояние здоровья Селены улучшилось, она начала помогать им охотно и прилежно, но перед тем в течение нескольких недель она должна была безусловно воздерживаться от всякого занятия.

Мария часто смотрела на Анну с безмолвным беспокойством, так как та теперь была очень бледна.

После того как она однажды упала в обморок, горбунья собралась с духом и поставила ей на вид, что талант, данный ей Господом, она может отдать в рост, но не имеет права раздаривать его как расточительница; что она не дает себе ни малейшего отдыха, работает днем и ночью, а в свободные часы посещает дома бедных и больных. И если она и впредь так же не будет знать покоя, то скоро, вместо того чтобы пещись о других, она сама будет нуждаться в попечении.

— Не отказывай себе, по крайней мере ночью, в необходимом сне, — говорила Мария.

— Нам нужно жить, — возразила Анна, — как я могу занимать, когда я не в состоянии возвратить занятые деньги?

— Попроси Павлину не брать с тебя платы за квартиру, — советовала девушка. — Она охотно согласится.

— Нет, — возразила Анна решительно. — Доход с этого дома идет в пользу моих бедных, и ты хорошо знаешь, как они нуждаются. То, что мы отдаем, мы отдаем Господу, а он не обременяет никого свыше его сил.

Селена выздоровела, но врач объявил, что никакое человеческое искусство не в состоянии избавить ее от хромоты. Она сделалась дочерью Анны, а слепой Гелиос — солнцем ее дома.

Арсиноя могла посещать сестру редко и только в сопровождении своей названной матери — Павлины. Притом между нею и Селеной никогда не завязывался откровенный, ничем не стесняемый разговор. Старшая дочь дворцового смотрителя была теперь довольна и весела, а младшая грустила не только по поводу исчезновения Поллукса, но и потому, что чувствовала себя несчастной в своем новом жилище. Она была раздражительна и каждую минуту расположена проливать слезы.

Маленьким сиротам Керавна было хорошо. Их несколько раз приводили к Селене, и они с любовью рассказывали ей о своих новых родителях.

С помощью выздоровевшей Селены уменьшилась тягость работы двух подруг. В начале марта Анне сделано было одно предложение, которое, если бы она согласилась принять его, должно было дать новое направление ее простой жизни.

В Верхнем Египте образовались христианские братства, и одно из самых значительных обратилось к александрийской метрополии с просьбой прислать ему пресвитера, дьякона и дьякониссу, которые были бы способны руководить и наставлять верующих и окрещенных в Гермопольском округе, насчитывавшихся уже тысячами. Общинная жизнь, попечение о бедных и больных в той местности требовали сведущих рук, и Анне было предложено — не решится ли она оставить главный город и перенести свою плодотворную деятельность на дальние окраины, в Безу. Там ожидают ее уютный дом, пальмовый сад и дары общины, которые обеспечат не только ее собственную жизнь, но и существование ее питомцев.

Анна чувствовала себя прикованной крепкими узами к Александрии. Главным образом ее удерживали там бедные и больные, ко многим из которых она привязалась сердцем. Многих заблудших девушек она спасла и в мастерской.

Поэтому она попросила некоторого времени на размышление, и оно было ей дано. Пятнадцатого марта она должна была дать решительный ответ. Но она дала его уже пятого числа этого месяца, потому что в то время, когда она находилась в мастерской, Антиною удалось снова проникнуть в сад Павлины и незадолго до захода солнца пробраться к самому дому вдовы.

Мария и на этот раз заметила его вовремя и ласково попросила уйти. Но Антиной был в более возбужденном состоянии, чем обыкновенно. Он с горячей настойчивостью схватил ее руку и обнял Марию, умоляя ее быть милостивой. Она, в сильном испуге, попыталась освободиться от него, но он не выпускал ее и вскричал вкрадчивым, ласкающим голосом:

— Я должен видеть ее сегодня, только в этот один раз, добрая, милая Мария!

Прежде чем она могла помешать ему, он поцеловал ее в лоб и убежал в дом к Селене.

Горбунья не сознавала, как это случилось. Растерянная, как бы парализованная переменчивыми чувствами, она стояла и со стыдом смотрела в землю.

Она чувствовала, что с нею произошло что-то неслыханное, но это неслыханное показалось ей ослепительным светом. Для нее, бедной Марии, засиял этот свет, и с сильно бьющимся сердцем она отдалась вполне новому чувству гордости, заглушившему на короткое время ее стыд и негодование.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы снова прийти в себя и вернуться к осознанию долга, и Антиной воспользовался этими минутами.

Он большими шагами поспешил в комнату, где в ту незабвенную ночь он положил Селену на постель, и еще с порога назвал ее по имени.

Она испугалась и отбросила в сторону свиток, который читала для своего слепого брата.

Он умоляющим голосом обратился к ней во второй раз.

Только теперь узнала его Селена и спокойно спросила:

— Ты ищешь меня или госпожу Анну?

— Тебя, тебя! — вскричал он с жаром. — О Селена, я вытащил тебя из воды, и с той ночи я не могу забыть тебя и должен погибнуть из-за горячей любви к тебе. Неужели твои мысли никогда, никогда не сольются с моими? Неужели ты все еще так же холодна, так же нема, так же неподвижна, как тогда, у порога смерти? Подобно тени умершего, который посещает места, где он оставил все, к чему был привязан на земле, я несколько месяцев блуждаю вокруг этого дома, и никогда мне не удавалось сказать тебе, моя единственная, то, что я чувствую.

При этом признании юноша упал перед нею и попытался обнять ее колени, но она сказала с упреком:

— К чему все это? Встань и сдержи себя.

— О, позволь мне, позволь! — просил он ее с жаром. — Не будь так холодна и сурова!.. Пожалей меня и не отталкивай от себя!..

— Встань, — повторила девушка. — Я не могу сердиться на тебя, потому что я обязана тебе жизнью.

Тогда он встал и сказал тихим голосом:

— Я хочу не благодарности, а только любви, хоть немного любви!

— Я стараюсь любить всех людей, — отвечала девушка, — и поэтому я люблю и тебя, ты мне сделал много добра.

— Селена, Селена!.. — вскричал он торжествующим тоном, снова упал перед нею на колени и схватил ее руку, когда Мария, пылая от волнения, кинулась в комнату.

Хриплым голосом, в котором слышались негодование и гнев, она приказала ему сейчас же оставить дом и, когда он снова попытался осыпать ее просьбами, вскричала:

— Если ты не послушаешься, то я призову на помощь людей, которые вон там смотрят на звезды. Я спрашиваю тебя: хочешь ли ты повиноваться — да или нет?

— Зачем ты так зла, Мария? — спросил слепой Гелиос. — Этот человек добр и сказал Селене только, что он ее любит.

Антиной умоляющим жестом указал на мальчика, но Мария уже стояла у окна и приложила руку ко рту, чтобы позвать людей.

— Оставь, оставь! — вскричал юноша. — Я уже ухожу.

Он спокойно и медленно пошел к двери, но при этом еще раз со страстной любовью посмотрел на Селену. Наконец он вышел из комнаты. Он стонал от стыда и разочарования, но вместе с тем был весел и горд, как будто ему удалось совершить великий и трудный подвиг.

В саду он повстречался с вдовой Анной, которая тотчас же ускоренными шагами пошла к своему дому. Там она нашла рыдавшую и обливавшуюся слезами Марию.

Анна узнала все, что произошло в ее отсутствие. Час спустя она сказала епископу, что принимает приглашение общины в Безе и готова отправиться в Верхний Египет.

— С твоими питомцами? — спросил Евмен.

— Да. Сердечным желанием Селены, разумеется, было бы, чтобы ты окрестил ее; но так как нужен еще год обучения…

— Я совершу священное таинство завтра.

— Завтра, отец мой?

— Да, сестра, и я сделаю это без колебания. Еще будучи язычницей, она добровольно возложила на себя свой крест и оказалась такою верною, как будто она была приближенная Господа. То, чего ей недоставало — веру, любовь и надежду, — она нашла в твоем доме. Во имя Спасителя благодарю тебя за эту душу, сестра моя!..