Георг Борн – Записки штурмовика (страница 13)
– Ты, Шредер, хороший штурмовик и смелый парень, но у тебя в голове всегда какая-то чепуха. Тебе нечего напрягать мозги – за тебя все обдумают и решат наши начальники.
Несколько дней назад, когда у меня было совсем скверное настроение, ко мне пришел Юрги – он теперь работает в пропагандистском управлении НСБО. Юрги подтвердил, что многие национал-социалисты недовольны политикой Гитлера. Но это происходит потому, говорил он, что все очень торопятся. Главное – это терпение. Для того чтобы успокоить недовольных, в Спортпаласе устраивается большой митинг НСБО, на котором будет выступать Геринг. Я решил пойти послушать – все равно сегодня я свободен. По дороге Юрги мне объяснил, что Гитлер решил покончить с профсоюзами. Там еще сидят эти социал-демократические бонзы; туда же пролезают коммунисты, которые мешают вождю ликвидировать классовую борьбу. Скоро вместо профсоюзов будет единый «Фронт труда», куда войдут и рабочие и фабриканты.
Юрги предложил мне уйти из СА и поступить на работу в НСБО, там он берется устроить меня на сто марок в месяц. Но я не согласился. Мы, штурмовики, являемся солдатами, имеем оружие и в конечном счете скажем решающее слово. Если мы увидим, что нашу программу не выполняют, мы заставим ее выполнить или устроим вторую революцию. А в НСБО только разговоры да болтовня… Юрги, по-моему, ничем не интересуется, кроме денег, он ходит франтом, курит хорошие папиросы, и от него на километр несет духами. Вскоре нам с ним стало не о чем говорить.
Мы вылезли из подземки и подошли к Спортпаласу. Здесь теперь не было такой толкотни, как год назад, когда я слушал Гитлера. Зал был полон, но настроение было уже не такое, как прежде. У стен ряды СА и СС, но последние как-то больше бросаются в глаза. Раздается гром труб и барабанов, но и они звучат иначе, чем год назад.
Вот появляется Геринг. Мы все кричим «хайль» и встречаем его гитлеровским приветствием. Я стою близко к трибуне и ясно вижу лицо Геринга. Губы у него сжаты, взгляд пристальный, тяжелый. Мне показалось, что он посмотрел на меня. Геринг начинает говорить. У него сильный голос, но говорит он отрывисто, как будто лает или командует. Он часто ударяет кулаком по столу; рот у него раскрывается широко, как волчья пасть. Я внимательно слушаю его речь.
Он говорит о социализме. Я схватил мою записную книжку и записал его слова:
«Когда мы сегодня говорим о национал-социалистской революции, то мы всегда подчеркиваем, что речь идёт именно о национал-социалистской революции. Недостаточно говорить только о национальной революции. Победил не только германский национализм, но и германский социализм. Тот, кто в социализме видит только преступный марксизм, тот не понимает сокровенного смысла национал-социализма».
Потом Геринг сказал, что если марксисты видят в социализме только вопрос брюха, то для буржуазии национализм – это вопрос кошелька. Из нашей партии, говорил он, будут выбрасывать всех тех, кто забывает о нашей программе, становится на сторону реакции.
Когда Геринг кончил, я изо всей силы кричал «хайль» и даже топал ногами. Потом появился начальник областной организации – Кубе. Он говорил не хуже, чем Геринг. Он сказал, что гакенкрейц не мог бы победить в Германии, если бы не миллионы немецких рабочих чистой расы. Рабочие разгромили красных изменников. Мне особенно понравились слова Кубе: «Мы были бы жалкими негодяями, если бы забыли о рабочих».
Потом Кубе начал петь песню НСБО:
Я вышел из Спортпаласа веселым и спокойным. Все мои сомнения исчезли. Скоро начнется наша вторая революция против капиталистов, которые не хотят помочь германскому народу и саботируют «третью империю». Скоро заводами будут руководить настоящие немецкие промышленники вместе с «Фронтом труда». Не напрасно же созданы боевые союзы: они посылают своих комиссаров на заводы, в банки и большие магазины. Даже в Союзе германской промышленности сидит наш комиссар. Уж не один директор вылетел из своего кабинета. Прошло их время. Плохо только, что эти комиссары первым делом назначают себе большое жалованье и спешат получше устроиться. Но Гитлер скоро посадит всюду настоящих людей. Нужно только иметь терпение и выдержку – тогда у нас будет «третья империя».
2 мая 1933 г.
Вчера был большой день: Первое мая – праздник национального труда. Прежде этот день праздновали только марксисты и коммунисты, теперь же это праздник всего германского народа.
На этот раз празднество было устроено не как прежде в Люстгартене, а на огромном Темпельгофском поле. С утра к этому полю направились колонны НСБО, СА, СС. Тем рабочим, которые не пришли бы на праздник, грозило увольнение с предприятия. Поэтому народу было много. Весь город был в наших знаменах кроме только рабочих кварталов. На самом Темпельгофском поле было поднято десять тысяч знамен. Посреди было знамя в шестьдесят метров длины. Говорят, что такого знамени никто еще не видел.
На площади играли военные оркестры. На сердце у меня было легко и весело. Я такого чувства еще не переживал с раннего детства. По всему огромному полю были размещены громкоговорители. Вдруг все оркестры смолкли, раздался оглушительный рев:
– Хайль Гитлер!
Появился вождь, окруженный начальниками штабов СС, СА, НСБО и др. Он прошел между двумя рядами СА с протянутой рукой. Потом Гитлер поднялся на трибуну. Все поле молчит.
Гитлер обратился к нам с речью. Он говорил, что приветствует в первую очередь тех, кто работает без надежды разбогатеть: только идеализм германских рабочих обеспечивает жизнь нашей страны. Потом он говорил о том, что германский народ теперь осознал свое могущество.
– Германский народ, – говорил Гитлер, – за тобой лежат две тысячи лет боев и побед. Тебя можно было заковать в цепи, но нельзя было лишить чести. Мир против нас? Боже, благослови нашу борьбу.
Когда вождь кончил, площадь задрожала от криков «хайль Гитлер», в воздух взвились знамена и вытянулись сотни тысяч рук. Вождь говорил лучше, чем всегда, но мне и многим другим кажется, что в его речи не хватает самого главного. Сначала я не понимал, в чем дело, а потом сообразил: Гитлер ничего не сказал о безработице, о том, как он думает дать работу и хлеб германскому народу.
Прежде мне казалось, что все это будет очень просто: когда Гитлер придет к власти, он прикажет всем промышленникам принять обратно уволенных рабочих, домовладельцам – снизить квартирную плату, лавочникам – снизить цены. Теперь я вижу, что все это не так просто.
Мне показалось, что большинство рабочих во время выступления Гитлера смотрели очень хмуро и подымали руку без всякого воодушевления. Я слышал, как один НСБО говорил другому:
– Парады и фейерверки хороши, но это не наполняет брюха.
Было бы легче, если бы все СА жили одинаково. А то, чем дальше, тем больше наши командиры отходят от простых штурмовиков. У нас в штабе постоянно кутят и тратят на это массу народных денег.
После празднества на Темпельгофском поле нас накормили как никогда и, кроме того, каждому дали по бутылке пива и коробке папирос. Ребята повеселели.
Утром на другой день один наш парень вдруг обнаружил, что коммунисты во время праздника всунули ему в карман листок, на котором было напечатано коммунистическое воззвание. Там говорилось, что Гитлер хочет обмануть рабочих парадами и фейерверками, что страной по-прежнему руководят промышленники и помещики, а рабочим делается все хуже и хуже; что национал-социалисты не могут и не хотят бороться за освобождение Германии и только коммунистическая партия знает, куда ведет германских рабочих. Мы внимательно выслушали это, но Гроссе вырвал бумажку и, разорвав ее на клочки, сказал:
– Из этих негодяев нужно выбить душу. Не напрасно у нас в казармах с них сдирают шкуру.
Я при этом подумал, что коммунисты ничего не боятся и знают, за что борются и гибнут. И хотя Геринг сказал, что коммунисты в Германии уничтожены, но я думаю, что их сейчас даже больше, чем было. Их без конца арестовывают, а на улицах висят расклеенными их плакаты. Наши ребята видели «Роте фане», напечатанную на машинке.
Когда я вспоминаю, что сегодня моя очередь тащить на допрос арестованных, мне становится не по себе. Я не могу забыть, как на днях во время допроса подвесили за ноги одного коммуниста, а потом плевали ему в рот. Фон Люкке смотрел на это с какой-то странной улыбкой и глубоко затягивался папиросой.
4 июня 1933 г.
Прошел месяц с момента, когда Гитлер говорил на Темпельгофском поле; за это время я не прикасался к дневнику, так как был очень занят.
Я зачислен в команду, которая развозит арестованных по концентрационным лагерям. Очень неприятная и утомительная работа. Приходится охранять вагон, полный измученных людей, причем запрещается им давать что-либо есть или пить. Затем надо их гнать пешком в лагерь.
Я видел несколько лагерей и, откровенно говоря, не хотел бы оказаться там даже в качестве охранника. Чем дальше, тем чаще я задаю себе вопрос: «Зачем мы так мучаем этих людей – коммунистов?»
Две недели назад на ряде заводов начались забастовки против снижения заработной платы и повышения норм выработки. Члены НСБО участвовали в стачке. Через два дня был напечатан приказ, объявлявший всех участников стачки изменниками. Руководитель «Фронта труда» Лей запретил какие бы то ни было стачки. Я сам отвозил арестованных рабочих национал-социалистов в концентрационный лагерь. Люди из СС называли их большевиками и били по зубам. Я вообще не понимаю, зачем существует «Фронт труда». Там сидят вместе с руководителями НСБО промышленники и директора. Говорят, что самые главные там – Крупп и Тиссен…