Генрик Сенкевич – Пан Володыевский (страница 18)
Проснувшись на следующий день, он повторил:
– Сегодня сделаю ей предложение.
Однако это было не так легко исполнить, потому что Володыевскому хотелось поговорить раньше с Христиной, а потом объявить всем, если окажется нужным. Но еще с утра приехал Нововейский, и некуда было укрыться от него.
Христина ходила весь день, как убитая, бледная, усталая; она каждую минуту опускала глаза, то краснея до ушей, то как бы плача и шевеля губами, то опять делалась сонной и слабой.
Ввиду всего этого маленькому рыцарю неловко было остаться с нею наедине; даже подойти к ней не было возможности. Положим, он мог ее вызвать на прогулку, так как погода была прекрасная, но раньше это можно было сделать просто, а теперь, теперь он не мог ему казалось, что все сейчас же догадаются и узнают о его предложении.
К счастью, его выручил Нововейский, который, поговорив о чем-то в сторонке с Маковецкой, вернулся с нею в комнату, где сидел маленький рыцарь с молодыми девушками и Заглобой.
– Что вы сидите дома, – сказала Маковецкая. – Покатались бы парами. Дорога славная, а снег так и блестит.
При этом Володыевский живо нагнулся к уху Христины и сказал;
– Поедем. Вы сядете со мной. Мне нужно с вами поговорить о многом.
– Хорошо, – отвечала Дрогаевская.
Потом они побежали с Нововейским и Варварой в конюшню, и через несколько минут двое саней были уже поданы к крыльцу. В одни сел Володыевский с Христиной, а в другие Нововейский и Езеровская, и отправились без кучера.
По отъезде молодых людей Маковецкая сказала Заглобе:
– Завтра крестная мать Нововейского, жена львовского подкомория, хочет приехать ко мне, чтобы переговорить насчет Баси, и поэтому Нововейский просил меня позволить ему хоть намеком сказать о себе Басе, чтобы узнать, как она к этому отнесется.
– И потому-то вы их отправили кататься?
– Да! Мой муж очень деликатен на этот счет и несколько раз говорил мне: «Я опекун только их имущества; что касается их самих, то пусть каждая выбирает себе мужа по своему усмотрению, я не стану препятствовать им, даже если окажется неравенство брака, только бы человек был порядочный». Впрочем, каждая из них в таком возрасте, что может сама решать свою судьбу.
– А что же вы намерены сказать жене львовского подкомория?
– Я предоставлю это моему мужу, который приедет в мае; но я думаю, что лучше всего сделать так, как Бася захочет.
– Нововейский так молод!
– Но ведь сам Володыевский говорил, что он хороший солдат и уже прославился своими военными подвигами. Состояние у него тоже приличное, а
– Что мне за дело до его родства, – прервал ее Заглоба, не скрывая досады, – он мне ни брат, ни сват, только я этого «мальчика» выбрал для Миши, потому что едва ли найдется на свете девушка лучше и честнее ее из числа двуногих существ, и если я ошибаюсь, то пусть лучше я с этой минуты стану ходить на четырех, как медведь.
– Володыевский еще ни о чем не думает, а если и думает, то скорее о Христине. Ну, да это в Божей воле.
– Я напьюсь от радости, если этот безусый юноша получит отказ! – прибавил Заглоба.
Между тем в санях решалась судьба обоих рыцарей. Володыевский долго не мог заговорить, но наконец собрался с духом и сказал Христине.
– Не думайте, ради Бога, что я легкомысленный и пустой человек. Ведь уж и лета мои не такие.
Христина ничего не отвечала.
– Простите мне, пожалуйста, мое вчерашнее поведение, я поступил так, не будучи в состоянии удержать моих чувств к вам… Но, милая, дорогая моя, примите во внимание, что я простой солдат, который провел всю свою жизнь на войне. Другой сначала объяснился бы в любви, а потом уже так поступал, но я поступил наоборот. Заметьте, что подчас даже хорошо объезженный конь, закусив удила, разносит седока, что же сказать о любви? Только любовь моя к вам заставила меня забыться. О, дорогая Христина! Вы достойны руки каштеляна, сенатора, но если вы не побрезгаете солдатом, служившим не без славы отечеству, то я готов упасть перед вами на колени, целовать ваши ноги, чтоб вымолить ответ хотите ли вы быть моей женою?.. Можете ли вы подумать обо мне без отвращения?
– Ах, Миша!.. – воскликнула Христина.
И руки ее, выскользнув из муфточки, очутились в руках рыцаря.
– Вы согласны? – спросил маленький рыцарь.
– Да! – отвечала Христина. – Я знаю, что благороднее вас человека нет во всей Польше.
– Да благословит вас Бог, милая Христина! – сказал рыцарь, покрывая ее руку поцелуями. – Большего счастья я и не мог ожидать! Успокойте же меня, и скажите, что вы не сердитесь на меня за вчерашнее.
Христина прищурилась.
– Нет, не сержусь! – отвечала она.
– Жаль, что в санях мне неудобно поцеловать ваши ноги! – воскликнул Володыевский.
Несколько времени они ехали молча, только полозья саней поскрипывали по снегу, да стучали об сани комки снега, вырывавшиеся из-под копыт лошадей.
Володыевский первый заговорил.
– Мне даже странно, что вы любите меня.
– А меня гораздо больше удивляет то, что вы так скоро полюбили меня, – отвечала Христина.
При этом лицо маленького рыцаря приняло серьезное выражение.
– Послушайте, Христя! Быть может, и вы порицаете меня за то, что я полюбил вас, не успев оправиться от горя; но признаюсь вам, как на исповеди, что в свое время я был довольно легкомыслен, но теперь совсем не то. Я не забыл о той бедняжке и никогда не забуду; я всегда люблю ее, и если бы вы знали, как я грущу и плачу о ней, то вы бы сами заплакали со мною…
При этом голос Володыевского дрогнул, до того он был взволнован. Они замолкли опять на время, но на это раз Христина отозвалась первой.
– Я постараюсь насколько возможно утешить вас.
– Потому-то я и полюбил вас так скоро, – возразил маленький рыцарь, – что вы в первый же день стали лечить мои душевные раны. Я был для вас посторонним человеком, между тем вы близко приняли к сердцу мое горе. И если бы вы знали, как я вам благодарен за это! Кто не знает всего этого, тот готов смеяться надо мною, что я в ноябре месяце хотел постричься в монахи, а в декабре собираюсь жениться. Заглоба первый готов посмеяться над этим, потому что он рад придраться ко всякому случаю, но пускай себе смеется на здоровье! Мне все равно, тем более что не над вами, а надо мною будут смеяться.
Христина задумалась, потом посмотрела на небо и наконец сказала;
– Разве необходимо говорить всем о нашей помолвке?
– А как же иначе?
– Ведь вы уезжаете через два дня?
– Я сам не рад этому, но должен.
– Я тоже ношу траур по отцу, и поэтому ни к чему удивлять людей. Пусть наша помолвка останется втайне для всех, пока вы не вернетесь из Руси. Хорошо?
– Вы не хотите даже, чтобы я сказал сестре?
– Я сама ей скажу, когда вы уедете.
– А Заглоба?
– Заглоба употребил бы свое остроумие надо мною… Нет, лучше всего не говорить ничего! Бася тоже станет издеваться… Она сделалась такая странная в последнее время. Ах, нет, лучше не будем говорить никому.
При этом Христина подняла вверх свои синие глаза.
– Пусть Бог будет нам свидетелем, а люди останутся в неведении.
– Я вижу, что вы одарены умом и красотой в равной степени. Хорошо! Пусть только Бог будет нашим свидетелем – аминь! Обопритесь же вашим плечиком на мое плечо, не стесняйтесь, раз мы считаемся женихом и невестой. Не бойтесь! Я не могу повторить вчерашнего, потому что должен править лошадьми.
Христина исполнила желание рыцаря, между тем как он продолжал:
– Называйте меня по имени, когда мы одни.
– Мне как-то совестно, – отвечала она улыбаясь. – И я никак не осмелюсь!
– А я уже осмелился.
– Потому что вы рыцарь, вы храбрый, вы солдат.
– Христя! Дорогая ты моя!
– Миш…
Но Христина не кончила и закрыла лицо рукавом.
Немного спустя, Володыевский поворотил лошадей домой; они уже мало говорили, и только, подъезжая к воротам, маленький рыцарь спросил еще раз: