Бранд (вырываясь и повалив его на снег)
Наверно
Возьмет-таки в конце концов!
(Уходит.)
Крестьянин (сидя на снегу и потирая плечо)
Ох, ох!
Упрямый и силач какой!.. И это
Зовет он делом Божьим!
(Поднимаясь, кричит.)
Послушай!
Сын
Он наверху уже
Крестьянин
Да, вижу – вон!
(Опять кричит.)
Послушай, ты! Не помнишь, где мы сбились?
С какого места взяли не туда?
Бранд (из тумана)
Тебе не нужен крест на перепутье, –
Идешь по торному пути.
Крестьянин
Ах, дай-то
Господь! Тогда мы к вечеру же дома!
(Поворачивает с сыном на восток.)
Бранд (показывается выше и прислушивается, повернувшись в ту сторону, куда ушли его спутники)
Домой бредут. – Ты, жалкий раб! О если б
В груди твоей бил воли ключ и только
Недоставало сил, я сократил бы
Твой путь: понес бы с радостью тебя
На собственных плечах усталых, шел бы
Израненной стопой легко и бодро!
Но помощь тем, кто и не хочет даже
Того, чего не может, не нужна.
(Идет дальше.)
Гм… жизнь!.. Беда, как дорожат все жизнью!
Любой калека вес ей придает
Такой, как будто бы спасенье мира
И исцеленье душ людских ему
Возложено на немощные плечи.
Готовы жертвовать они, но только
Не жизнью, нет! Она всего дороже!
(Как бы вспомнив что-то и улыбаясь.)
Две мысли ум мой в детстве занимали,
Смешили без конца, за что не раз
Мне от наставницы-старухи крепко
И доставалось. Вдруг себе представлю
Сову с боязнью мрака или рыбу
С водобоязнью, и давай смеяться!
Я гнал те мысли прочь, – не тут-то было!
Но что же, собственно, рождало смех?
Да смутное сознание разлада
Меж тем, что есть и – что должно бы быть.
Меже долгом – бремя тяжкое нести,
И неспособностью нести его.
И чуть не каждый мой земляк – здоровый,
Больной – такая ж рыба иль сова.
Трудиться в глубине и жить во мраке,
Его удел, и это-то как раз.
Его страшит. О берег бьется в страхе
И темной камеры своей боится:
О воздухе и солнце ярком молит!
(Останавливается, словно пораженный чем-то, и прислушивается)
Как будто песня?.. Да! И смех и пенье.
Теперь «ура» звучит… еще, еще…
Восходит солнце, и туман редеет; 
