Генрих Жомини – Наполеон как полководец. Опыт военного искусства (страница 3)

Ланн с авангардом переправился первый. У австрийцев на противоположном берегу было только два эскадрона, и в несколько минут они были опрокинуты. Переправа продолжалась беспрепятственно, но чрезвычайно медленно. Если бы у меня были понтоны, я бы уничтожил тогда же всю неприятельскую армию; необходимость переправляться небольшими частями спасла ее.

Я воспользовался двухдневной переправой, во время которой оставался в Пьяченце, и заключил перемирие с герцогом Пармским, заставив его заплатить около 10 миллионов, дать мне амуницию, лошадей для артиллерии и кавалерии и значительный запас провианта для походных магазинов; а что всего важнее, я приобрел тут большое число превосходных произведений по части живописи и ваяния, выбранных мной в галереях герцога.

При известии о моем движении к Милану Директория, являвшаяся в это время правительством Франции, предписала начальство над нашей итальянской армией вручить Келлерману, а мне с остальной частью, состоящей из 25 тысяч человек, идти на Рим и Неаполь. Такое раздробление сил, в то время когда мы должны были нанести последний, решительный удар австрийцам и готовились бороться со всеми их силами, было слишком безрассудно, чтобы я мог согласиться его выполнить; я отказался, прося увольнения от службы, и этим спас армию от неизбежной гибели.

Ожидая решения Директории, я сделал воззвание к воинам своим, призывая их к новым победам.

Ни в одной из прочих моих прокламаций не отражается так сильно дух времени. Вот она:

«Солдаты! С вершин скал апеннинских, как бурный поток, низверглись вы в эти долины, опрокидывая, разрушая все, что противилось вашему стремлению. Пьемонт предался своим естественным чувствам мира и дружбы к Франции. Милан ваш; знамя республики развевается над всею Ломбардией; Парма и Модена одолжены своим политическим существованием только вашему великодушию.

Армии, столь недавно и столь гордо угрожавшие вам уничтожением, бегут пред вами и не могут найти оплота против вашего могущества. Ни По, ни Тессин, ни Адда, эти вечные оборонительные линии Италии, не могли удержать вас; вы перешли их так же быстро, как хребет апеннинский. Эти успехи распространили радость в нашем отечестве; представители народные совершают празднества в честь побед ваших; там ваши отцы, матери, супруги, сестры и все милые сердцу радуются успехам вашим, гордятся честью принадлежать вам.

Да, воины! Вы много сделали: но неужели нам более ничего не остается делать? Допустим ли мы сказать про нас, что мы умели побеждать, но не умели пользоваться победами? Не упрекнет ли нас потомство в том, что мы нашли новую Капуу в Ломбардии?.. Но вы уже бежите к оружию! Постыдное бездействие томит вас: вы знаете, что дни, потерянные для славы, потеряны и для вашего счастья…

Идем же! Нам предстоит еще и делать усиленные переходы, и поражать неприятеля, и пожинать лавры, и мстить за обиды… А вы, раздувавшие пламя междоусобной войны во Франции, вы, которые так низко умертвили наших министров и сожгли корабли ваши в Тулоне, трепещите!.. Час мщения ударил. Но да будет нам священно спокойствие народов, и в особенности потомков Брута, Сципиона и других великих мужей древности, восстановить древнюю столицу мира, воздвигнуть в ней статуи героев, ее прославивших, пробудить народ римский ото сна, в который погрузили его многие столетия рабства: вот цель ваших побед. Солдаты! Вам принадлежит слава преобразования прекраснейшей страны Европы.

Торжествующая Франция даст Европе славный мир, который вознаградит народ наш за все великие усилия и жертвы; вы возвратитесь на родину, и граждане, с восторгом встречая вас, будут говорить: “Он служил в Итальянской армии”».

Я хорошо понимал людей, с которыми имел дело; я знал, как должно было подействовать это воззвание на пылкого французского солдата; знал, что в Риме и Неаполе оно произведет то же действие, какого достигла моя первая прокламация.

Между тем были взяты нужные меры, чтобы овладеть миланской цитаделью, близость которой беспокоила город. Из Александрии в Тортоны должна была скоро прибыть в Ломбардию осадная артиллерия; а в ожидании ее я оставил Милан и пошел к Лоди.

Прием, сделанный мне в столице, мог убедить меня в том, что итальянцы принимают искреннее участие в моих намерениях. Сохранив все уважение к религии и обеспечив неприкосновенность дворянских имуществ, я надеялся на благодарность двух сословий, пользовавшихся наибольшими правами. Но умеренность моя не уменьшила их опасений, не укротила ненависти.

В тот самый день, когда я выступил из Милана против австрийцев, набат загремел в тылу моей армии. Деревенские жители, приведенные в исступление духовенством, взялись за оружие, овладели Павией и даже замком, в котором я оставил гарнизон. Малейшая нерешительность с моей стороны могла сделать это восстание всеобщим. С 300 кавалеристов и батальоном гренадер я поспешил к Павии, сделавшейся главным местом возмущения. Когда отвергнуты были все убеждения архиепископа миланского, уговаривавшего народ положить оружие и выдать виновников мятежа, гренадеры мои, выбив ворота, ворвались в город и разграбили его.

Помилование было бы тут преступлением относительно войска. Простить вероломных значило подвергнуть наших храбрых воинов новым сицилийским вечерням. Я расстрелял муниципалитет, и все пришло в порядок. Между тем армия наша направлялась к Минчио вслед за австрийцами.

Мирный договор с королем сардинским был окончательно подписан в Париже 15 мая; король обязался оставить в нашей власти Александрию и Тортону во все продолжение войны, срыть Сузу, Брюнетту, Экзиль и устроить линию запасных магазинов для продовольствия моей армии через Мон-Сени и Аржантьер.

Менее чем за месяц я обошел Альпы, выиграл три битвы, отторгнул Пьемонт от коалиции, захватил 12 000 пленных, овладел укрепленными местами, сделал их опорными точками основания наших действий и через Савойю проложил прямое сообщение с Францией.

Все это было только вступлением к важнейшим успехам.

Египетская экспедиция

Торжество, с которым приняли меня в столице, сделало бы гордым самого скромного человека, одушевило бы самого ничтожного честолюбца. Я уже мог надеяться достигнуть всего во Франции; но чтобы вполне воспользоваться моим положением, нужно было привязать к себе народ и выждать, пока Директория совершенно лишится доверия. Франция признала меня своим героем; но этого было мало. Чтоб сделаться главою государства, нужно было быть его спасителем и восстановителем.

Каковы бы ни были мои права на благодарность Отечества, они не позволяли мне низвергнуть правительство, которому я был обязан и моим быстрым возвышением, и частью славы моей; надобно было, чтоб оно само себя уничтожило своей неспособностью и несчастиями, которым подвергало Францию: тогда только я мог явиться в глазах народа как спаситель Отечества, знал, с кем имел дело, и потому не сомневался, что рано или поздно это должно случиться. Стоило только оставить Директорию действовать по собственному произволу; порядок вещей, даже без слабых, ограниченных умов их, изменился бы непременно.

Роль, которую я должен был разыгрывать в ожидании возвышения, была затруднительна. Мне дали громкое, но пустое, мечтательное звание главнокомандующего нашей Английской армией. Этим напрасно хотели испугать лондонский кабинет, когда ничего еще не было приготовлено к войне с англичанами. Можно было только отрядить в Ирландию тысяч 20 или 30 войска; предприятие, конечно, выгодное; но для меня оно было слишком ничтожно; а с моею головою я не мог жить, сложа руки в Париже. Директория смешивала свои возгласы с восторженными кликами народа; но я знал, что Ревбель и Мерлень были против меня. Они обвиняли меня в том, что я заключил мир с Австрией, а не пошел в Вену, утверждая, что это было бы верное средство возмутить Германию; то есть это принесло бы Ревбелю удовольствие устроить несколько демократических республик на развалинах римской империи. По их мнению, это должно было утвердить преобладание Франции над всеми ее соседями. Они не рассчитывали того, что поднять империю против Австрии не так легко; или, лучше сказать, они не знали, что нигде народ не был так мало расположен к их утопическим предположениям, как в землях, подвластных Австрии.

Их глухие возгласы против меня становились невыносимы. Нужно было пристать к какой-нибудь партии, из которых каждая старалась склонить меня на свою сторону. То агенты роялистов старались доказать мне невозможность существования республиканского правления во Франции и убеждали восстановить монархию; то республиканцы жаловались на директорию за ее посягательства на свободу народную и хотели, чтобы я был новым Гракхом.

Мне нужно было или стать на стороне Директории, или составить заговор против нее; но от первого я уже отказался решительно, а начать второе было еще рано. Благоразумие советовало мне удалиться, но удалиться с блеском. Я знал, что, скрываясь с глаз толпы, нужно сильно поразить ее внимание, чтоб остаться в памяти, а для этого надобно было выбрать что-нибудь необычайное: люди любят, чтоб их изумляли. Я получал много безымянных писем, предварявших меня о затруднительной роли, которую начинал я играть во Франции. В одном из них мне советовали создать себе государство в Италии, но этот план был слишком мечтателен.