Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 77)

— Как? Или у вас нет сердца? Разве вы не понимаете, что Альбу надо спасти и что именно в вас должна она найти спасителя?

— Я не Иисус, ее небесный жених!

— Синьорине кощунствуйте!.. Однако мы не можем раскрыть глаза ее деду: старик этого не перенесет. Нет также смысла предостерегать Альбу, только безумная может поступать так, как она. Остается одно средство — убрать этого актера. — Она почувствовала, как человек, шагавший рядом, вздрогнул, и быстро прошептала: — Конечно, осторожно, щадя его жизнь.

Они замолчали и замедлили шаг, так как немного пониже их остановился адвокат. Он обратил к противнику выпяченную грудь и предостерегающе простертую руку.

— Я отказываюсь вас понимать, Камуцци, хотя и привык к тому, что вы невесть что городите. Итак, наш спектакль был посредственным и провинциальным? Допустим! Оркестр и хор плохо спелись и сыгрались, исполнители — кто слишком молод, кто слишком стар? Допустим! А «Бедная Тоньетта», этот шедевр маэстро Вивьяни, который заставил весь мир преклониться перед гением нашей расы, — по-вашему незначительный пустячок, балаганная музыка, вульгарная оперетта? Допустим, что вы и в этом правы. Но тогда скажите мне одно: если мы так и будем пребывать в спячке, что станется с коммерцией в нашем городе, с его духовными интересами, с прогрессом?

Так и не закрыв рта, с поднятой головой ждал адвокат ответа. Его противник ухмылялся про себя.

— Спросите лучше, что станется с домогательствами некоторых честолюбцев?

На что адвокат ответил, задыхаясь от негодования:

— Домогательства некоторых честолюбцев, сударь, необходимы для общего блага. Видели вы когда-либо, чтобы возвышение государственного деятеля не влекло за собой возвышение народа?

Он так кричал, что даже капельмейстер его услышал. Но капельмейстер отмахнулся от адвокатского красноречия и повторил вслух со страстью:

— Мы, которым дано черпать из народной сокровищницы, как должны мы любить народ! Узнает ли он себя и в моем творении? Вон снизу, из темного города, доносятся голоса: «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах». Будут ли когда-нибудь мои арии доноситься из каждого переулка, звучать у всех на устах? Назовут ли меня великим за то, что я любил свой народ?.. Боже, все кружится передо мной. Извините, сударь! Сударыня, прошу прощения!

— Не беда, маэстро! Мы охотно пропустим вас вперед. Бедняга, видно, пьян не от вина, а от собственной музыки. Однако я, синьор Савеццо, не предполагала, что вы так малодушны. Как, вы не решаетесь во имя благородной цели сломать несколько виноградных лоз и внушить какому-нибудь крестьянину, что актер, который постоянно кружит около Вилласкуры, нанес ему этот ущерб? Какая легкая и благодарная задача для человека ваших дарований направить руку такого неотесанного мужлана! Впоследствии он и не вспомнит, кто вразумил его. А между тем обольститель получит предостережение — о, ничего серьезного, наши крестьяне — народ не промах, — но вполне достаточное для того, чтобы обезвредить его сейчас, да и впредь отбить охоту увиваться за девушками из лучших семейств. Господь, которому вы сохраните его верную рабу, воздаст вам.

Он сухо засмеялся.

— Для господа я не стал бы рисковать свободой; я жду благодарности не от него, а от вас, милостивая государыня!

Синьора Камуцци вздохнула.

— Зная ваш энергический характер, я так и думала. Ну что ж, если Альбу не отдадут небесному супругу, уж лучше, чтобы она досталась вам, нежели бродяге, который ее погубит. Обещаю, что сделаю для вас не меньше, чем вы для меня. Я кое-что шепну Альбе, что восстановит ее против любовника и бросит в объятия его убийцы. Рассчитывайте на меня!.. Но мы слишком отстали. Я вижу, этот чудак маэстро налетел на моего мужа и на адвоката.

— Ничего, ничего, — кричал адвокат. — Это и вам стоит послушать, маэстро! Это никакой не секрет, а только маленькое объяснение с моим другом Камуцци, у нас с ним давние счеты. Ибо, синьор Камуцци, если мы хорошенько подумаем, то убедимся, что в этом городе малейшее новшество, малейшее поступательное движение, малейшее мероприятие на благо народа возможно лишь вопреки вам — и благодаря мне. Кто противился улучшению проселочных дорог и чьими стараниями этот проект был проведен через магистрат? Кто возражал против того, чтобы наши бедные женщины получили, наконец, прачечную, и кто оказал им это заслуженное благодеяние? Не буду напоминать вам о недавних боях за электрическое освещение и театр. Вы всегда были противником всего нового. Я бы сказал, что вы, синьор Камуцци, воплощенный дух отрицания, тогда как я, адвокат Белотти, гений действия!

— Однако у моего мужа фрак сшит гораздо лучше, — заметила, глядя на них сверху, синьора Камуцци. — Не находите ли вы, что этот адвокат невыносимо вульгарен?

А Савеццо:

— Итак, сударыня, я надеюсь на вас. В случае если бы я просчитался, — он скрестил руки на груди, и она увидела, как напряглись его мускулы, — я уж постараюсь, чтобы актер выболтал все, что ему известно о дамах нашего города.

Она встретила эту угрозу, устремив на него снизу лукавый взгляд и не переставая обмахиваться веером.

— А также о мужчинах? — спросила она вкрадчиво. А потом, открыто улыбаясь, подняла голову. — Мы прекрасно понимаем друг друга, синьор Савеццо, и если так будет и дальше, мы можем стать силой. Кто знает, каких бы мы натворили с вами дел, — вы, человек столь недюжинных дарований, и я, быть может, не совсем заурядная женщина, — если бы жили ле здесь, а в каком-нибудь большом городе…

Он подхватил:

— …среди людей, лишенных предрассудков, в яростном водовороте интересов и страстей. Кому вы это говорите? Словно надавив на рычаг, вы поднимаете со дна моей души всю осевшую в ней горечь. Там я бы мог стать политиком, приводящим в движенье целый мир, любовником влиятельных дам, великим поэтом, совестью целой нации. Ко всему этому я чувствую себя призванным. А здесь, если не принадлежишь к правящим семействам города, тебе остается только пресмыкаться в пыли и завидовать тому, кто поднялся над посредственностью.

— И мириться с тем, что твой муж — городской секретарь и останется им навеки. Здесь нужно лицемерить, — лицемерить и в радости и в горе.

— Быть может, эта годами накопившаяся ложь и заставила нас сегодня открыться друг другу?

— Или, может быть, — еле слышно прошептала синьора Камуцци и, смертельно побледнев, прикрыла веки, чтобы удержать накипевшие слезы, — может быть, музыка вывела из равновесия не одного только маэстро?

В молчании прошли они до конца лестницы. Внизу размахивал руками адвокат.

— Разве я стал бы замечательной личностью, какой меня все считают, если бы у меня не было вас, Камуцци? Пожалуй, именно ваше противодействие, стимулируя мое творческое начало, и привело к тому, что прачечная и театр, проселочные дороги и электрическое освещение стали фактом. Порой мне думается, что если престарелый представитель нашего избирательного округа удалится от дел — напрасно вы морщитесь, Камуцци, кавальере Ланцеротти когда-нибудь должен же удалиться от дел — и если народ окажет мне доверие, послав меня депутатом в столицу, тогда, думается мне, неплохо было бы встретиться с вами и в палате, Камуцци! С вашей помощью я там возвеличусь… Вы говорите, что я краснобай! Но вы не знаете, мой друг, что такое вдохновение, а иначе сегодня вечером оно зажгло бы и вас. — Он протянул подошедшей паре руки. — Ну, как, сударыня? Движение и деятельность, вот чему учит нас музыка маэстро Вивьяни, не правда ли?

— Женщине недоступна деятельность, а в том, что я сегодня побывала в театре, мне завтра придется исповедаться дону Таддео. Я всю ночь не сомкну глаз от угрызений совести.

— Я так и знал, душа моя, что этим кончится, — сказал Камуцци.

— А где же маэстро? — воскликнул адвокат, оглядываясь. — Мы, оказывается, его потеряли.

Капельмейстер, прежде чем оторваться от парапета, еще раз помахал рукой туда, вниз, где в непроглядном хаосе дворов и строений, казалось, дышала и прислушивалась толпа.

«Да, я осыплю вас своими милостями. Благодаря мне вы узнаете счастье и будете любить друг друга. Девушка, поющая мою арию у открытого окна! Юноша, который, сгибаясь под корзиною с гипсовыми статуэтками, тащится по пыльной дороге и в моей мелодии находит живительную отраду! Я буду подобен королю, чей образ запечатлен на каждой монете и передается из рук в руки — ибо он воплощение всего народа». Он сбежал с последних ступенек.

— Вот мы и снова сошлись, — заметил адвокат, — и если наш театр не слишком удобно расположен — постройка нового городского театра здесь, в самом центре, одна из наших ближайших задач, как бы вы ни выходили из себя, Камуцци, — зато он доставил нам возможность этой прогулки, которая, надеюсь, всем вам была приятна.

— Каждому на свой лад, — возразила синьора Камуцци.

Она непременно хотела вернуться домой, и у порога ее дома друзья распрощались. Адвокат вместе с Савеццо и капельмейстером собирались уже присоединиться к шумному обществу в кафе «За прогресс», как вдруг у подножья каменной лестницы показалась Флора Гарлинда. Адвокат извинился и поспешил к ней сквозь праздничную сутолоку на площади. Однако она не дала ему рассыпаться в комплиментах.

— A-а, адвокат! Вот человек, на которого можно положиться! Вы, очевидно, хотите прочесть мне свою рецензию? Как, она еще не написана? Неужели вы попусту болтали все время, подобно этой толпе?