Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 64)

— Спасибо, синьор, — сказала синьора Камуцци своим нежным голосом, — очень тронута вашим вниманием. Мой супруг запаздывает, да и кто бы мог подумать, что порядочные женщины не защищены здесь от оскорблений. Видно, дон Таддео прав, что запрещает нам это развлечение и приказывает бить в колокола, словно накануне Страшного суда.

— Да, это форменное безобразие, сударыня, а виноват во всем старый пьянчужка Корви, никто его не уполномочивал продавать билеты кому попало.

— Скажите! А мой муж еще собирался устроить его городским весовщиком. Теперь пусть простится с этим местом.

— Сударыня, вы строги, но справедливы!

Да и вообще состав публики оставлял желать лучшего. В первом ряду нумерованных скамей расселось семейство одного из актеров. После этого не удивительно, что булочник Крепалини потребовал во что бы то ни стало ложу.

— Нам стоило немалого труда, — пояснял Сальватори-младший, — обуздать притязания среднего сословия. Сперва мы уверили этих людей, что пресловутая третья ложа абонирована семейством Нардини. А когда стало широко известно, с каким предубеждением старик Нардини относится к театру, мы убедили всех, что ложа оставлена для префекта. Правда, пришлось оставить ее пустой и отказать кое-кому из наших именитых горожан, как, например, семейству Филиберти, но зато и булочник остался ни с чем.

Справа и слева к юноше наклонились синьоры Торрони и Манкафеде.

— Но как же быть с этим звоном? Здесь собственного голоса не услышишь! Неужели нельзя что-нибудь сделать?

— Боже сохрани! — вознегодовала синьора Камуцци. — Да я тотчас же убегу домой.

— Но ведь вы пришли сюда слушать оперу, а не этот трезвон!

— Я готова слушать то и другое вместе. Мы обязаны совмещать светские обязанности с религиозными.

Веер, которым она обмахивалась, еще быстрее заходил в ее руках. Маленькая Цампьери, видно, бог весть что о себе вообразила, стоя за золотыми струнами своей арфы; через голову бедняги Мандолини, в котором эта девица слишком уж уверена, она строит глазки всем мужчинам в зале.

— Подумать только, что старик Мандолини умер как раз, когда его должны были назначить префектом, а теперь сын его попал в лапы этой маленькой интриганки и готов для нее поступиться своей карьерой!

Мужчины были согласны с синьорой Камуцци. Но тут все заметили, что в зале стало тише и что причина этого — адвокат Белотти, он появился в ложе супрефекта и, задыхаясь, что-то шептал ему на ухо. Даже сдержанный синьор Фьорио не мог скрыть свое волнение. Наконец он развел руками, словно в знак того, что он бессилен помешать чему-то, и тогда адвокат бросился вон из ложи… Весь зал забурлил: что случилось? Уж не собираются ли власти закрыть театр, поскольку правительство оказалось на стороне дона Таддео? Но уж это, знаете ли, чистейший произвол. Да и вообще, Италия отсталая страна… Тогда по крайней мере верните нам деньги!.. Но протестующие возгласы сами собой улеглись, как только в партер влетел адвокат. Лейтенант Кантинелли уже ждал его, стоя в проходе, и сейчас же размеренным, но быстрым шагом последовал за ним. «Фонтана! Капачи!» — негромко позвал он на ходу, и подчиненные, покинув свои посты у парадного входа, присоединились к начальнику. Во главе вооруженных сил, которые, позванивая шпорами, шествовали в парадных мундирах с алой подпушкой, выступал адвокат Белотти; он так выпятил грудь, что его крахмальная манишка внушительно поскрипывала, и толпа с уважением расступалась перед ним. Он смотрел прямо перед собой с решительным видом, и никто не решался беспокоить его вопросами.

— Какой молодчина этот адвокат! — с восхищением произнес кучер Мазетти, которого шествующие власти притиснули к стене.

— Я всегда говорил, что это великий человек! — отозвался цирюльник Бонометти, вместе с другими устремляясь за адвокатом.

— Куда вас всех понесло? — кричал Галилео Белотти, пытаясь удержать дрогнувшую лавину. — Что случилось? Разве вы не знаете, что адвокат — сущая балаболка? Халды-балды! Этого еще не хватало — принимать адвоката всерьез!

Но даже собственные его дружки напирали сзади, и вскоре по каменным ступеням загрохотали сотни ног. Мамаша Парадизи поднялась со стула и, призвав обеих дочек под сень своей широкополой шляпы, только и ждала сигнала удирать. Коммерсант Манкафеде, осмелев в этой неразберихе, приложил высохшую руку к жилету и клялся ей, что, если положение станет угрожающим, он защитит ее своей грудью. Вдова Пастекальди умоляла своего соседа-аптекаря предупредить об опасности ее сына, игравшего на контрабасе.

— Не беспокойтесь, синьора! — успокаивал ее аптекарь. — Адвокат заткнет дону Таддео глотку — только и всего!

— Адвокат заткнет дону Таддео глотку! — повторила юная Амелия Пастекальди и, подобная сильфиде в своей накрахмаленной кисее, мечтательно закатила глазки.

В ложе синьоры Мандолини старичок литератор Ортензи склонил на бок голову с незрячими глазами.

— Вы слышите, Беатриче, — сказал он, посмеиваясь, — священнику собираются заткнуть глотку! Запахло добрым старым временем!

— Мы еще живем, Орландо! — отозвалась старая синьора Мандолини глубоким грудным голосом; на ее длинном белом лице, обрамленном белоснежными буклями, смеялись одни только черные глаза.

— Ни за что не поверю! — воскликнул хозяин табачной лавки Полли и опрометью выбежал из ложи.

Воспользовавшись этим, экономка старика Ортензи свесила через барьер ложи свою полную руку и, когда Олиндо Полли со страхом ее погладил, посмотрела на него так плотоядно, что беднягу пот прошиб. А так как от барышень Джоконди ничто не могло укрыться, несмотря даже на суматоху в зале, они злобно подтолкнули друг друга.

— Все они вроде нашего папеньки, — заметила Чезира и обернулась назад. За ними сидела их маменька и, свесив на грудь седеющую голову, как видно, опять дремала. — Такие женщины вносят в чужую семью несчастье, тут каждая будет выглядеть, как маменька. Нет, лучше уж и не мечтать о замужестве.

— Я о нем и думать забыла! — вздохнула оставленная женихом Розина.

Тут в дверях, выставив вперед свое кругленькое, но задорное брюшко, показался старик Джоконди. Глаза его блестели.

— Все идет как по маслу, — объявил он и сделал рукой широкий жест. — Сейчас звонаря будут снимать с колокольни. По этому случаю я угощу вас мороженым, да не распить ли нам бутылочку марсалы? Ах, девочки, поцелуйте меня, со вчерашнего дня ваш папенька снова с вами!

— Я знала, что ты вернешься к нам: родная кровь не вода! — ликовала Чезира, повиснув на шее у заботливого родителя.

Опозоренная Розина, которую отец не удостоил внимания, отвернулась от этой нежной сцены и подумала:

«Ну вот эта дура и растаяла, позволяет себя обнимать да еще и плачет. Как будто поцелуй заменит ей приданое. То, что дает папеньке страховое общество, уходит у него на всякие удовольствия во время поездок. Мы с маменькой только жильцами и кормимся. А уж если достанется тебе какой-нибудь завалящий чиновник, так и тот после трех лет жениховства сбежит, потому что у папеньки ничего не вытянешь на обзаведение».

— Эй, Цеккини, как дела? — крикнул ее нежный родитель в партер. — Что, он все еще трезвонит?

— Адвокат предупредил его последний раз, а затем башню займут вооруженные силы! — И герой кабаков, растолкав животом публику, снова выбежал наружу.

Другие возвращались со свежими новостями и тут же докладывали их ложам. Правоверные окружили колокольню, но адвокат обратил их в бегство! Монахиням, которые выставились из окон монастыря, он приказал немедленно убраться, потому что один вид их белокрылых чепцов разжигает в народе мятежные чувства! Между тем снаружи послышались торжествующие клики, а потом тихий, торопливый топот отступающей толпы, и снова грянуло победное ликование. От партера к галерке взметнулось восторженное «а-а-а!»

— Звон прекратился! Браво! Долой попов!

Кто-то крикнул:

— Да здравствует адвокат!

— Что такое? Какой там еще адвокат? — Галилео Белотти еще усерднее заработал руками и плечами. В ту же минуту снова раздался звон. — Вот видите! — закричал преданный братец. — Говорят вам, это не адвокат, а шут гороховый. Пипистрелли еще наложит ему с высоты колокольни…

Но голос его потонул во внезапно разразившемся шуме. Снаружи доносился адский рев, свист и завыванье, так что у сидевших в ложах дам сердце замерло. Синьора Камуцци перекрестилась.

— Дон Таддео был прав. Хорошо, если все обойдется мирно! — И купец Манкафеде, побледнев, покосился на двух своих приказчиков, которые от усталости храпели, привалясь к стене.

— Бог знает, что такое! Можно ли давать столько воли толпе! Сначала она будто бы против попов, а там — извольте радоваться! — каждый потребует себе места в наших ложах и потянется к нашим кошелькам.

— Господи, куда деваться? — стонала вдова Пастекальди, которую аптекарь покинул на произвол судьбы. — Нас, женщин, оставили на растерзание.

— Не бойтесь народа, дорогая! — раздался подле нее глубокий грудной голос; у старой синьоры Мандолини ни один мускул не дрогнул в лице. — Народ великодушен. Когда в Чезене папские солдаты вели моего мужа на расстрел^{36}, толпа ринулась на них и всех рассеяла. Какой-то шорник по имени Шаккалуга воспользовался переполохом, чтобы занять место моего мужа. Солдаты не стали устанавливать его личность, ведь каждую минуту им могли снова помешать. Так его и расстреляли впопыхах, а Марио спасся. Народ любил Марио, потому что и Марио любил свой народ.