Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 82)

— Только смотри не сбеги, а то…

— Ты сам не струсь, — смеясь, откликнулась она, но в душе она немножко робела. Почему он настаивает на том, чтобы скомпрометировать ее больше, чем надо? Она считала его таким деликатным и благородным. Или, может быть, он любит ее вовсе не так сильно, как она ожидала?

Андреас вытирал лицо и при этом насвистывал уличную песенку. То, что он добился своего, было ему приятно. Он выдумал это из каприза, от скуки, а теперь ему казалось, что это тонко и политично. Он дал Адельгейде понять, что ее любовь сильней, чем его, так как уступила она. А он чувствовал, что тот, кто любит сильней, всегда остается в убытке. Как жаль, что такие вещи не приходят ему в голову, когда он пишет рассказы!

Так как шел проливной дождь, он поневоле согласился на экипаж. Адельгейда собственноручно опустила занавески. Не успели они подъехать к туркхеймеровскому дому, как с другой стороны появилась двухместная карета. Оттуда выскочила фрау Пимбуш и побежала навстречу приятельнице. Она весело воскликнула:

— Ах, это вы, фрау Туркхеймер! И мой экипаж чуть не забрызгал вас у самого вашего подъезда! Знаете ли, я бы сочла это и смешным и неприличным.

Андреас, на которого не было обращено ни малейшего внимания, стоял позади обеих дам, держа два зонта над их шляпками. Адельгейда подтолкнула Клэр Пимбуш к дверям. Несколько лакеев, устремившись к ним, сняли с них пальто, и они стали подниматься по лестнице. Но на первой же площадке что-то вспорхнуло им навстречу, словно спугнутая птица. Миниатюрная фрау Гольдхерц поднялась на цыпочки, быстро поцеловала Адельгейду в обе щеки и возбужденно защебетала:

— Как удачно, что я вас все-таки повидала. Мне надо уходить, это ужасно!

— Останьтесь на минутку, милочка, — попросила фрау Туркхеймер. — Что, собственно, ужасно?

— Жутко вымолвить, — теперь он решил соблазнить меня!

— Кто?

— Да Фердинанд!

— Ваш супруг?

— Пардон, — экс-супруг!

— Фердинанд совсем не так глуп, я нахожу его мысль превосходной, — заметила фрау Пимбуш.

— До свидания, он может прийти сюда с минуты на минуту.

На прощанье фрау Гольдхерц кивнула приятельницам. Перья на шляпке, меховая оторочка на пелерине, юбки — все на ней колыхалось: казалось, будто она машет крылышками. Тут ее взгляд упал на Андреаса, державшегося на заднем плане. Она замерла, лорнетка, висевшая у нее на поясе, совершенно непроизвольно подскочила к глазам, и она сказала, сразу успокоившись:

— Впрочем, я могу посидеть еще минутку.

В гостиной они застали фрау Мор и фрау Бешерер. Фрау Туркхеймер представила последней Андреаса, и он позволил себе поцеловать ее нежную бледную руку без перчатки, свесившуюся с локотника кресла. Но он быстро отпрянул, ощутив на губах привкус сала: рука была набелена. Несмотря на брезгливое выражение его лица, супруга коммерции советника удостоила его милостивым кивком. Она разглядывала его как личность, которая за последнее время приобрела вес и с которой нельзя уже не считаться. Что касается Андреаса, он нашел тощую шестидесятилетнюю даму, одетую под молоденькую, просто жуткой. Выцветший белокурый локон прикрывал зеленоватый, словно подернутый плесенью кусочек ее лба. Сама дама напоминала мумию, законсервированную в креме «Симон». Если бы опьяняющие благовония, исходившие от нее, поразвеялись, то пришлось бы опасаться совсем иных ароматов.

— Что это вас нигде не видно, господин Цумзе? — спросила фрау Мор.

Фрау Пимбуш вдруг сочла необходимым заметить присутствие молодого человека.

— Да куда же вы запропастились, господин Цумзе! — громко воскликнула она. Она крепко, пожала ему руку, приблизив к нему вплотную свое порочное лицо. Андреасу стало жутко от ее гримасы. Затем она прибавила: — У вас лицо, ну такое лицо, просто как у Тангейзера^{32}.

Андреас покраснел. Он не знал, что ответить, и злился на себя. Фрау Бешерер и фрау Гольдхерц обменялись многозначительными взглядами. Миниатюрная порхающая дама поднесла лорнетку чуть ли не к самому носу Андреаса.

— В самом деле, — заявила она, обрадовавшись. — Как у Тангейзера. И отчего бы это?

Фрау Мор рассмеялась обычным своим добродушным смехом.

— Что же это вы нас забыли, господин Цумзе? Развлекаетесь где-нибудь в другом месте?

— Вы, сударыня, напрасно меня обижаете, — возразил Андреас, но Адельгейда, хлопотавшая у чайного стола, перебила его:

— Вы напрасно обижаете его, милая Берта. Он с утра до ночи сидит дома за работой, если это, конечно, не пустая отговорка.

— Ох, уж эти мне поэты! — воскликнула фрау Пимбуш. — Иногда поражаешься их трудоспособности! — Она переводила испытующий взор своих зеленоватых глаз с Адельгейды на Андреаса и обратно: — Долго вы еще собираетесь работать с тем же рвением?

— Не слишком утомляйте себя… творчеством! — предостерегла его фрау Бешерер. — Вид у вас действительно усталый. — Она обратилась к фрау Туркхеймер: — А вот вы, милая Адельгейда, сегодня еще помолодели.

Улучив минутку, когда за ним не наблюдали, Андреас удостоверился, как все это принимает Адельгейда. Она гордо откинула голову, что так нравилось Андреасу, и улыбка на ее спокойном лице выражала снисходительное презрение к приятельницам. Их зависть и недоброжелательство, двусмысленная, чуть ли не циничная улыбка Клэр Пимбуш, так же как бессильная злоба старой фрау Бешерер, которая не научилась еще отречению, но уже начинала разлагаться, — все это были волны фимиама, возносившиеся к пышной и хорошо сохранившейся женщине. Все говорило ей, что ни одна из здесь присутствующих не смеет и надеяться любить и быть любимой так, как она.

Андреасу же, наоборот, было не совсем по себе в дамском обществе. Выслушивая многочисленные намеки, на его взгляд не слишком остроумные, но неизменно застававшие его врасплох, он представлялся себе довольно жалкой фигурой. Особенно тягостна была ему резвость миниатюрной фрау Гольдхерц, которая, не опуская лорнетки, порхая и трепеща крылышками, исполняла вокруг него и Адельгейды победный танец. Недоброжелательное и злорадное выражение ее румяного кукольного личика смягчалось искренним удовольствием от разговора на щекотливую тему, при котором ей удалось присутствовать и который она собиралась перенести затем дальше из гостиной в гостиную.

Все больше смущаясь, бедный молодой человек находил только одно надежное прибежище, куда и устремлялся его взгляд: то была добрая улыбка фрау Мор. Сложив руки, сидела она в кресле, без шляпки, уютно, как у себя дома, и, полная материнской снисходительности, улыбалась попеременно то фрау Туркхеймер, то приунывшему Андреасу, словно хотела сказать: «Наслаждайтесь своим счастьем, не спеша и не переутомляясь! А я пока похлопочу за чайным столом и объясню отсутствие хозяйки. Щекотливые намеки отскакивают от моей всепонимающей кротости; я ваш ангел-хранитель и ничего за это не требую, разве только чуточку снисхождения к моим собственным слабостям. Если мы, порядочные женщины, не будем относиться друг к другу со взаимной снисходительностью, что тогда с нами станется!»

— В сущности это так прекрасно, — сказала она, — когда поэт, в остальном, возможно, самый обыкновенный человек, вдруг удаляется от света, запирается у себя в комнате совсем один или же наедине со своими идеалами.

— С любимой тенью, — внесла поправку фрау Пимбуш. — Скажи лучше — с любимой тенью. Но как он это выдерживает? Объясните, господин Цумзе, как вы это выдерживаете?

Появление Лицци Лаффе избавило Андреаса от ответа. Она была в пышной лиловой бархатной накидке и загородила дверь во всю ширину, так что Клемпнеру и Кафлишу, которые ее сопровождали, пришлось отступить на задний план. В течение нескольких секунд, словно с высоты трона, обозревала она общество, а затем с обворожительной улыбкой и с осанкой королевы, вступающей на сцену, шуршащая и импозантная, направилась к хозяйке дома.

Фрау Мор была в мечтательном настроении; она заявила:

— О, истинный поэт переносит вещи более тяжкие, чем одиночество. Я знавала одного, очень был симпатичный юноша, так он вечно сидел с завешенными окнами и при свечах. Три дня в неделю он постился.

— Такой был бедный? — спросила фрау Пимбуш.

— Нет, для вдохновенья. Я нахожу, что это поэтично. И умер он от чахотки.

— Сколько угодно таких случаев, — сказал подошедший Кафлиш. Он сейчас же завладел разговором. — Я тоже знавал поэта, которому не повезло в жизни. Он был одним из многообещающих молодых талантов в нашем приложении «Наш век». Он тоже, видно, жил на пище святого Антония. Заработал он у нас как-то талер, купил на весь талер сосисок и умер от несварения желудка.

— Глупее вы ничего не могли придумать? — спросила с видом сожаления фрау Пимбуш.

Фрау Мор была возмущена.

— Фу, какая гадость!

Лицци Лаффе направилась к дамам, и журналист, довольный произведенным впечатлением, уклонился от дальнейших похвал. Он схватил Андреаса за руку и отвел его в другой угол комнаты, к камину, уставленному цветами. Внизу находился отдушник калорифера, им в ноги пахнуло теплом.

— Как вам нравится Лицци? — спросил Кафлиш.

Андреас пожал плечами. Лицци уже не внушала ему страха, несмотря на то, что, входя, подарила его уничтожающим взглядом. Его дебюта в обществе — оборванного им сатендюшессового шлейфа — она ему, разумеется, все еще не простила. Но какое ему дело до этой женщины с грубым бульдожьим лицом, да и кто она такая? Посредственная актриса, которой придавали некоторый вес ее бриллианты. Он бросил пренебрежительно: