Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 79)

— Открыть окно? — спросил он.

— Ах, не стоит, поболтаем. Что ты скажешь о «Двести»? Я даже не знаю, понравилось ли тебе третье действие. А рецензии, которые посыпались на Клемппера! Читал ты Абеля?

Она торопливо болтала, только бы заглушить страх. А что, если она слишком стара, действительно слишком стара для него? Что, если он пренебрежет ею?

— Ну и что же Абель! По-моему, он мелет вздор, — заявил Андреас. Он взял «Ночной курьер» и стал читать оттуда наиболее хвалебные фразы, иронически их обыгрывая:

— «Взошла звезда, которая сулит затмить многих наших драматургических эпигонов… Гениальный синтез дифференцированной социальной психологии… Наполеоновское движение масс… Повышенное чувство социальной справедливости…» — Тут Андреас принял позу и стал подражать элегантным жестам доктора Бединера. — Само собой разумеется, в политических статьях мы проповедуем здоровую либеральную экономическую политику и целиком и полностью поддерживаем даже самого последнего мерзавца — директора фабрики. Мы были бы безумцами, если бы поступали иначе. Но в фельетоне мы высказываемся за угнетенных, так как у нас, видите ли, повышенное чувство социальной справедливости. Мы рассматриваем себя как орган германской духовной культуры.

Он поднял правую бровь, словно роняя из глаза монокль: он превосходно копировал манеру главного редактора. Адельгейда была в восторге, она захлопала в ладоши.

— Да ты на все руки мастер, — нежно сказала она.

Андреас был польщен. В сущности абелевская критика понравилась ему чрезвычайно, ибо он читал ее с таким чувством, словно это уже рецензия на его собственное будущее произведение. Но слушать панегирики Клемпнеру в присутствии Адельгейды совсем не входило в его расчеты.

— Ты прав, — заметила она. — Такие вещи не следует принимать всерьез. Газеты в сущности всегда врут.

— А Клемпнер? — спросил Андреас. — По-твоему, он поступил как джентльмен? Был принят у тебя в доме и в других богатых домах, а сам втайне занимался тем, что клеветал на имущий класс и втаптывал его в грязь. Что ты на это скажешь? Я скажу — позор!

— Это правда! О, какой ты благородный!

В ее кругу эта мысль никому не пришла в голову. Она с удивлением смотрела на Андреаса. Его необыкновенная щепетильность в вопросах совести приводила ее в восхищение.

— Какой ты благородный! — повторила она и подумала: «Ах, он не предал бы меня, как Ратибор».

Такой успех обезоружил Андреаса. Он простил Адельгейде свое чересчур нежное письмо и тот час, что прождал ее. Никогда больше не подумает она, будто своим приходом оказывает ему милость: он достаточно проучил ее и теперь может быть немного снисходительнее. Поэтому он придвинулся к ней вместе со стулом так близко, что его колени вплотную прижались к ее коленям, обнял ее одной рукой за талию и прошептал:

— Какая ты сейчас милая! Будь всегда такой со мной, пожалуйста!

— Какой ты благородный! — повторила она, завороженная лаской его девичьего взора и мягкого голоса.

— Тебе уже не жарко?

— Нет.

— Правда, нет?

— Правда, нет.

— А по-моему, все-таки чуточку жарко?

Для виду она противилась, когда он стал возиться с застежками у нее на платье, но от удовольствия даже тихонько заворковала. Руки его обладали каким-то врожденным проворством. Его неумелые ласки были, правда, несколько неуклюжи, но так забавны, что трудно было на него сердиться. Перед роскошными прелестями Адельгейды он притих, как развращенный мальчуган, предающийся преждевременным утехам с собственной кормилицей.

— О Андреас, — стонала она, грузно покоясь в его объятиях и сама удивляясь, что дело зашло уже так далеко.

— Я люблю твою шею, — сказал он, и под его поцелуями она все сильнее запрокидывала голову, между тем как его жадные губы скользили по обширной поверхности ее мясистого двойного подбородка, по белой атласной ласкающей коже. Слишком искренне отдаваясь своим чувствам, чтобы утруждать себя мыслями, она еще раз повторила:

— Какой ты благородный!

— У тебя красивая линия подбородка, — сказал он и потянул ее на свой табурет, грозивший опрокинуться.

— Какой ты благородный, — повторила она, и с этими словами они немного слишком быстро опустились — вернее, повалились на его узкую студенческую кровать, застонавшую под непривычной тяжестью. И все. Андреас не представлял себе, что это так просто.

Когда они очнулись на минуту, он хотел сбросить сутану. Но Адельгейда удержала его за руку.

— Оставь! — приказала она и подумала, что он прочтет на ее лице кощунственную похоть, от которой ей самой становилось страшно. Ибо она находила неизведанное наслаждение в любви монаха. Еще ни разу не овладевала ею столь сокрушительная страсть. Теперь ей стали понятны сатанизм и магия, садизм и другие извращения, о которых она знала понаслышке. Ни одна из ее знакомых, даже сама фрау Пимбуш, хваставшаяся всевозможными гадостями, никогда не переживала ничего подобного. Она подперла голову рукой и глядела на Андреаса с пламенным и жестоким сладострастием сфинкса.

Он был далек от того, чтобы понять ее. Но испытанное им наслаждение также оказалось неожиданно сильным, и он снова упал в объятия Адельгейды, еще до того как они призывно раскрылись. Первое, что пробудилось в нем после полного самозабвения с любимой женщиной, было тщеславие. Он сел на кровати.

— Я еще не прочел тебе моих стихов, — сказал он.

— Ах да!

Она подавила зевок, слушая его. Но затем, при виде бледного поэта в монашеском одеянии, осыпающего ее, во грехе любимую, розами своей поэзии, в ней снова разыгралось испорченное воображение, которое она сегодня впервые обнаружила в себе. Он читал резким голосом с торжественными жестами. Затем он начал задавать вопросы:

— Как тебе нравится эта нюансировка чувств? Ты ощущаешь робкое струение сумеречных ароматов, красок и тонов?

Адельгейда оказалась понятливой. Она вовремя поддакивала.

— Очень мило! Шикарно! Очаровательно! — говорила она, и всегда к месту.

В конце концов она снова притянула его к себе, словно заигравшегося ребенка. Он упал так неловко, что его творения разлетелись бледными бабочками и усеяли пол.

Затем он заявил, что все прочитанное для него уже пройденный этап.

— Это слишком материально, мы возвращаемся к совсем простому и идеальному, — сказал он.

— О, ты баловень судьбы, ты на все смотришь сквозь розовые очки.

Он начал читать оду «К раскаянию». Она заметила:

— Это напоминает Шиллера.

— И должно напоминать, — заявил Андреас.

Она слушала. Но постепенно грудь ее начала вздыматься трепетней, и она вздохнула.

— Ах, мне стало так грустно!

Возвышенное звучание его последнего произведения потрясло ее душу. Стоя на коленях, она зарылась головой в подушки, так что бедра ее горой вздымались под одеялом, и судорожно рыдала. Он старался утешить современную Магдалину; эти покаянные слезы, рожденные его вдохновенным словом, тронули Андреаса.

— Адельгейда, мы ведь любим друг друга! — сказал он.

— Наша любовь греховна, — простонала она, захлебываясь от рыданий.

Им овладело то же настроение; ее раскаяние передалось ему. Он позабыл Ратибора и длинную вереницу прежних любовников, которые обычно мерещились ему в сумраке ее прошлого. Только ради него покинула она стезю добродетели, и, исполненный этого приятного сознания, он плакал вместе с возлюбленной. Восторгам добродетельного пафоса суждено было отгореть в новом объятии.

Затем Адельгейде захотелось выкурить сигарету, и, приумолкнув после сердечных излияний, они курили, лежа на спине и устремив взор в потолок.

Часы пробили половину шестого. Адельгейда вскочила.

— Ну и натворили мы дел, — сказала она, — я опоздаю домой.

В рубашке и черных чулках побежала она к туалетному столику, распустила свои роскошные темные волосы и начала причесываться. Андреас, оставшийся лежать, в полном изнеможении, прищурясь, глядел на нее. Но усталость его была почетная, ибо успехи и труды сегодняшнего дня подняли его в собственных глазах. Он глядел на Адельгейду с гордостью и благодарностью. Так, значит, у него красивая любовница! Кто бы мог это предвидеть! Он ведь добивался связи с дородной супругой банкира только ради карьеры и втайне боялся, как бы не очутиться в смешном положении. Победу над ней он считал легкой и не особенно лестной, но теперь, когда он ее добился, его распирало от удовлетворенного тщеславия. Еще сегодня мечтал он о мрачной мести, как только овладеет Адельгейдой. На самом же деле обладание ею неожиданно дало ему страстное наслаждение. Ее пышные формы, превзошедшие все его мечты, привели его в экстаз.

Бедный юноша так долго был обречен на жизнь, ни в чем не знающую изобилия! Тощие девушки, на чахлой груди которых за скудную плату он находил порой отдохновение, были подобны тем дешевым вегетарианским обедам, которыми он тщетно пытался насытиться. Они даже не способны были пробудить вожделение, не говоря уже о том, чтобы удовлетворить его. Он чувствовал себя как на свет народившимся. В объятиях Адельгейды он впервые ощутил свой темперамент; от этих исполинских форм, от этого изобилия мяса, никогда им не виданного в таком количестве, его охватила неукротимая мужицкая радость. Он решил, что этого ему хватит на всю жизнь; он чувствовал, что ненасытен. Под складками уже надетых ею юбок он снова принялся нащупывать глазами ее тело, которое только что обнимал.