Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 71)

В кармане нового пальто он нашел счет господина Берендта. За одиннадцать костюмов плюс разные отдельные предметы — четыреста марок, что не составляло даже тридцати марок за тройку, то есть значительно меньше того, что брал за свои творения гумплахский портной. Уходя, Андреас окинул презрительным взглядом снятую с себя одежду. Это, собственно, было его прежнее «я», жалким комочком печально свернувшееся в углу. У него вырвался громкий возглас:

— Подумать только, что это когда-то был я!

Сюртук не жал под мышками, брюки не мешали в шагу, а сознание того, что никто не найдет в его туалете ни малейшей погрешности или дешевки, придавало эластичность походке счастливого юноши. Так как был ясный морозный день, Андреас пешком отправился на Моренштрассе, где, преисполненный собственного достоинства, уплатил свой долг. Затем он поехал к Туркхеймерам.

На этот раз он со спокойной самоуверенностью направился к двери, которую распахнул перед ним лакей. Он полагал, что в этом доме, среди этих людей для него уже не может быть ничего неожиданного. Поэтому он чуть не растерялся, когда вошел в совершенно не знакомую ему комнату. Стены были обтянуты желтым атласом. На них без всякой симметрии висели небольшие картины, производившие впечатление дорогих, возможно, благодаря широким черным рамам, инкрустированным перламутром. Черная лакированная мебель изящной и эксцентричной формы с тонким золотым рисунком была разбросана прихотливыми группами по два, по три предмета, на больших расстояниях. Посередине расстилалась зеленоватая гладь тканого ковра, по которой вились белые ненюфары.

Когда Андреас вошел, на минуту воцарилось молчание. Он чувствовал, что все лорнеты направлены на него. Только фрейлейн Аста, сидевшая в амбразуре окна, продолжала громко беседовать со своим женихом. Хозяйка очень благосклонно поздоровалась с ним, как будто не обратив внимания на его новый с иголочки костюм. Она подвела его к фрау Мор и к фрау Пимбуш, болтавшим с господином Либлингом, после чего возвратилась к господину Пимбушу. Тот осведомился, не понижая голоса, кто это такой. Когда фрау Туркхеймер пояснила ему, что господин Цумзе писатель, он заявил: «Не понимаю, как в наши дни можно писать книги», и умолк, словно считал всякие дальнейшие разъяснения излишними.

Фрау Мор смотрела на Андреаса с выражением очаровательной задушевности. «Я с первого же мгновения почувствовала к вам симпатию», — было написано на ее лице.

— Говорят, вам на днях очень повезло в игре? — заметила она.

— Берегитесь, как бы это не повредило вам у женщин, — сказала фрау Пимбуш высоким дребезжащим голосом и с такой интонацией, что Андреасу даже стало жутко. Она сверкнула на него зеленоватым взором.

Господин Либлинг стал возражать против подобного суеверия, и то моральное превосходство, с каким он это делал, было ему к лицу. Андреас сравнивал сюртук Либлинга со своим и про себя восхищался тонким чутьем, какое проявил господин Берендт. Индивидуальность Либлинга требовала простой корректности, даже в покрое жилетки чувствовались незыблемые нравственные устои. На собственном же его костюме лежал неуловимый отпечаток художественности, вполне гармонирующий с его внешностью. Андреас носил волосы несколько длиннее, чем было принято. Покрой его слегка подхваченного в талии сюртука напоминал, правда, 1830 год, но, как и предупреждал господин Берендт, без всякой утрировки в смысле модного шика. А как раз это и отличало внешний облик господина Пимбуша.

Андреас, рассеянно слушавший либлинговские выпады против суеверия, внимательно разглядывал сверхмодный (именно благодаря своей старомодности), костюм Пимбуша и то, с каким умением он его носит. Пимбуш не делал ни одного даже самого незначительного движения, которое не диктовалось бы законом моды. Надо было видеть, как он приподнимал полы сюртука, когда садился, как ставил цилиндр на этажерку, поворачивал голову, покручивал усы и держал двумя пальцами сигарету: именно так, как это полагалось делать в 1894 году всякому, претендующему на хороший тон, и как два года спустя не станет, верно, делать никто. Педантичность, с какой он выполнял весь ритуал моды, придавала ему что-то сакраментальное, — так во всяком случае утверждал Кафлиш, по мнению которого Пимбуш в душе был мистиком. Он счел бы себя погибшим, если бы на его цилиндре не играло семи бликов, а на туберозе в петлице было бы не тринадцать лепестков.

Пимбуш являл собой законченный тип обитателя Земли обетованной, какой она представлялась Андреасу, однако он, как это было известно молодому человеку, не покладая рук трудился на благо своей страны. Пимбуш был сыном и наследником того великого Пимбуша, который дал свое почитаемое берлинским простонародьем имя введенной им особой картофельной сивухе. Теперь дело шло уже само, и сыну не приходилось прилагать много стараний. Но он работал даже тогда, когда созерцал свои ногти или повторял последнюю биржевую остроту. Как только окна пивных начинали отбрасывать свет на ночные улицы, Пимбуш принимался за работу. Медленный поток пролетариев вливался в гостеприимно открытые двери кабака. Шести стопок пимбушевской сивухи было достаточно, чтобы переселить самого неподатливого в царство его идеалов. Упившиеся до полного блаженства грезили, лежа в сточных канавах. Ядовитый дух обволакивал город, стремившийся утопить себя в море водки.

А Пимбуш сидел за работой где-нибудь в гостиной, обсуждая проблему высоты воротничка по последнему крику моды.

Само собой разумеется, Пимбуш презирал народ, пивший его водку. Но и о делах он тоже говорил, как посторонний, словно они его и не касаются. Кафлиш называл его сивушным аристократом и причислял к довольно обширной категории биржевых аристократов. Ибо Пимбуша снедало тщеславное желание прослыть ярким представителем утонченного общества, обреченного на упадок. С тех пор как он повстречал у Туркхеймеров барона Гохштеттена, он взял его за образец и старался усвоить аристократическое выражение его физиономии. Его усилия несколько облегчались тем, что и у него были бесцветные стеклянные глаза, желтая, как пергамент, кожа вся в порах, и плоский череп, по которому опустошительным потоком прокатились тридцать веселых лет. Только хищные челюсти, прожорливо щелкавшие при разговоре и обнажавшие длинные острые щучьи зубы, могли еще поведать о сильных стяжательских инстинктах его предков. Но он так старательно опускал нижнюю челюсть, которая бессильно отвисала у него чуть не до самой груди, что в конце концов он и челюсти приспособил к своим целям. И хотя этот отпрыск крепких бюргеров решительно ничего не знал о происхождении своего деда, все же он был так же близок к идеалу полнейшего кретинизма, как и барон фон Гохштеттен, предок которого поселился в Бранденбурге вместе с бургграфом нюрнбергским.

Субъект, которому Андреас уделял так много внимания, вдруг испустил крик ужаса. Побледнев от страха, Пимбуш уставился в лицо хозяйке и пролепетал:

— Что вы говорите? Все билеты на «Месть» распроданы? Не может быть, сударыня, это повергает меня в отчаяние! Клэр! — воскликнул он. — Ты слышишь? Все билеты на «Месть» проданы, а у нас нет ложи!

Он Поднялся и, устало сутулясь, сделал два шага по ковру. Его жена направила на него лорнет.

— Ну что ж, как-нибудь переживем, — небрежно заметила она.

Он с негодованием посмотрел на нее.

— Да ведь это же немыслимо! Как ты можешь так говорить?

— Ах ты мой бедненький! Почему же ты раньше не позаботился о билетах?

Фрау Мор вступилась:

— Дорогая Клэр, ты ведь знаешь, что «Месть» необходимо посмотреть. Там будет весь свет, это событие!

— На сцену выносят революцию, все разбивают вдребезги! — насмешливо крикнула Аста.

— Какая безвкусица! — заметил Либлинг.

— Автор неизвестен? — спросил Андреас.

Пимбуш ломал себе руки.

— Говорят, это кто-то из нашего круга! На премьере, быть может, станет известна фамилия автора. Не попасть на премьеру! Да ведь после этого никто на тебя смотреть не захочет. Ты только подумай, Клэр!

Его супруга нетерпеливо пожала плечами и обратилась к фрау Туркхеймер:

— У вас есть ложа?

Хозяйка дома разговаривала с Гохштеттеном; по-видимому, ее мало интересовало это важное событие. Она ответила уклончиво:

— Я еще ничего определенно не знаю, милая Клэр. Кто бы мог подумать, что билеты разойдутся так быстро. Доктор Бединер обещал о нас позаботиться. Если мы достанем ложу, то, конечно, не забудем и вас.

— Сударыня, будьте уверены в моей неизменной признательности! — воскликнул Пимбуш.

— Но пока я ничего не могу обещать, — сказала, улыбаясь, фрау Туркхеймер.

Пимбуш еще не вполне успокоился. Он вытащил часы, озабоченно взглянул на дверь, но уйти раньше Гохштеттена не решился. Он старался показываться вместе с бароном всюду, где только возможно, и провожал его до дверей министерства. Ибо Пимбуш лелеял сумасбродную и тщеславную мечту быть принятым при посредстве туркхеймеровского зятя в аристократический жокей-клуб.

— Но вы-то должны знать, кто автор? — спросила Андреаса фрау Пимбуш.

— Почему? — наивно возразил он.

— Ну хотя бы потому, что вы писатель.

Фрау Мор прибавила:

— Вы, конечно, все в сговоре и нарочно держите фамилию в секрете, чтобы возбудить наше любопытство!