Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 46)
Лисси Лерхе увидела его лишь много времени спустя. Лицо у Герда осунулось, глаза были как у безумного, и впервые он был одет не безупречно. Он говорил без умолку, рассказывал, что пережил больше, чем за всю войну. Наконец-то он держит все в руках, у него теперь обширные связи, с ним заговаривают даже незнакомые.
— Вот! Погляди на этот план, я дорого за него заплатил. Дом с внутренними дворами, здесь проходит канал, с самого края в облицовке один камень расшатан, тут-то он и лежит.
— Радий?
Герд Гёц кивнул с убежденностью фанатика.
— Я должен найти этот дом. Никто не знает, где он находится.
— Да существует ли он вообще… а заодно и твой радий? — спросила Лисси.
Он не понял, а она не захотела объяснить. Ей было жаль Герда Гёца. Он даже не спрашивал больше о Стэрни, — а не мешало бы спросить.
Стэрни она заявила напрямик:
— Вы мошенник, ваш радий — ловушка.
— А хотя бы и так, — ответил он невозмутимо.
Это Ошеломило ее.
— Да как вы смеете так говорить? Из-за вашей дурацкой выдумки Герд Гёц еще попадет в больницу!
— Нет, — ответил Стэрни и прикрыл веки, точно от усталости. — Не в больницу. Он должен попасть в тюрьму.
Стэрни открыл глаза, и тут Лисси, не знавшая, что и думать, увидела нечто ужасное. Она увидела ненависть; мутный, неукротимый поток ненависти струился из них — на погибель этому человеку, который дрожал, корчился и то краснел, то бледнел. Тяжело ворочая языком, Стэрни произнес:
— Он травил и унижал меня, а теперь я буду травить его, пока не прикончу. Он хотел моей смерти, а теперь сам умрет, — и схватился за сердце.
Лисси попыталась рассмеяться.
— Охота тебе волноваться, толстячок! Не будь смешон! — И она вызывающе закружилась передним.
Он ответил ей прямо, без обиняков:
— С вами, фрейлейн, я сначала сблизился, только чтобы добраться до него. Но вскоре придет и ваш черед. — И он схватил ее, вернее подхватил, так как она почти упала в его объятия, отчасти от страха, отчасти потому, что ее привлекало это ужасное в нем. Такого мужчины у нее еще не было! Она клялась себе, что никогда не уступит ему, ни за что. Правда, она уже принимала от него такие ценные подарки, что это походило на аванс. Удастся ли ей еще выкарабкаться? Хоть бы Герд призвал ее к ответу! Это рассеяло бы чары. Но он гонялся за призраками.
Стэрни вызвал его к себе.
— Раков, — сказал он напрямик, — вы должны забраться в чужой дом.
Хладнокровно наблюдал он, как возмутилась и напыжилась жертва.
— Если вы слишком благородны для этого, дело ваше. Разумеется, я привлеку вас за растрату. Вы надули меня, выманив большой задаток.
Он позволил своей жертве, которая была на голову выше его ростом, еще немного побарахтаться: она уже поддавалась. Герд Гёц хотел знать что и как.
— Кто-то опередил нас, — объяснил Стэрни. — Капиталист, хорошо заплативший. Это дельце может нам улыбнуться, если мы не… — И он сделал выразительный жест рукой.
— Ничего не попишешь, — прохрипел Герд Гёц; от жадности у него перехватило горло.
Тогда Стэрни показал ему фотографию.
— Это в Хундекеле. Особняк. Забраться очень легко. То, что вы ищите, находится в спальне. Сегодня ночью никого не будет дома.
Он указал еще, где будет ждать машина, которая понадобится Герду Гёцу. Его последними словами было:
— Так, значит, в спальне. — Он отвратительно хихикнул; трудно было его понять. Но дверь уже захлопнулась.
Машина действительно ждала. Шофер стоял, отвернувшись; когда Герд Гёц подошел, он исчез. Герд Гёц поехал один и остановился на углу. Дом и в самом деле там, все сходится. В окнах темно. Герд Гёц подошел и сильно позвонил у ворот; потом быстро назад — в машину. Он подождал двадцать минут по часам, не случится ли что-нибудь. Люди могли испугаться и выйти не сразу. Одно окно в первом этаже было открыто; в комнату падал лунный свет. Не шевелится ли там что-то? Аллея совершенно пустынна и достаточно широка, перед домом густо разросшиеся деревья. Но в вилле напротив еще горит свет. Теплая ночь сильно пахнет акацией — как бы ночной аромат не поднял кого-нибудь с постели. Герд Гёц соображал быстро и решительно, как перед атакой. Серьезных препятствий не было. Самое опасное — лунный свет.
Садовую калитку он успел взломать под прикрытием тени. Но весь фасад постепенно осветился яркой луной, и вот, вместо того чтобы, держась в тени, вскарабкаться вверх, он одним махом взлетел на террасу. Точно рассчитанным движением вскочил в открытое окно. Глядя со стороны, можно было подумать, что просто человек возвращается к себе домой, так ловко и уверенно он это проделал… Комната, куда она попал, была, как нарочно, спальней. Яркий свет луны словно вырвал из темноты широкую кровать. С другой стороны… Ого! Оружие к бою — враг! Кто-то у стены, в четкой рамке лунного света. Это могла быть и картина. Безжизненная фигура, руки раскинуты по стене, голова опущена. Он сделал шаг вперед.
— Лисси!
Нога его наткнулась на что-то в темноте. Что здесь лежит? Он рывком перевернул тело:
— Стэрни!
Герд Гёц бросил его на ковер, словно схватил кусок раскаленного железа; он и Лисси уставились друг на друга, как слепые. Потом он нагнулся к Стэрни.
— Готов, — сказал он коротко.
Он бросился к Лисси. Она вытянула вперед руки. — Пощади меня! Я тебе все расскажу!
Дом принадлежит ей. Стэрни записал его на ее имя со всем имуществом; деньги тоже. Она отделывалась только обещаниями.
— Клянусь жизнью!
Она знала, что между ними ничего не будет.
— И действительно — ничего, — добавила она, указывая на мертвеца.
Однако страх ее был напрасен. Герда Гёца заботило Другое.
— Он приказал мне забраться в твой дом? Разве радий у тебя?
Сначала Лисси не поняла. Потом вспомнила.
— Радий — ловушка: он хотел погубить тебя. — Она вскрикнула: — Теперь все ясно. Потому-то ему и не сиделось. Он все бегал по комнате сам не свой от волнения и не давал зажечь свет. Он ждал тебя, Герд Гёц, хотел подстеречь, когда ты вломишься в дом.
Лисси нагнулась, вытащила из-под мертвого какой-то предмет, прошептала:
— Его револьвер. Он бы тебя застрелил. — Она воспользовалась потрясением Герда Гёца, чтобы обнять его. — Зато он сам теперь мертв. Умер своей смертью. Он был твой злейший враг, Герд Гёц… Хорошо я все устроила? — спросила она, вся обольщение. — Теперь мы, наконец, богаты и счастливы.
В глубине души она дрожала, боясь возражений, которые он привел бы в свое время против такого счастья и богатства. Но не услышала ничего. Тогда она сказала нежно:
— Убери его!
Он не заставил себя просить; это было средством выйти из гнетущей ситуации, проявив мужскую распорядительность.
— Я попросту посажу его в машину. Чудесная ночь. Прогулка. Разрыв сердца.
Так он и сделал; и возвращающегося втянули в дверь две нежных женских руки. В лунном свете, обнявшись, Герд Гёц и Лисси поднялись по лестнице к своему свадебному ложу!
ДЕТСТВО{20}
Зимние сумерки в Любеке семидесятых годов. Я вижу улицу, круто спускающуюся под гору. Она обледенела и погружена в полумрак. Каждый газовый фонарь освещает только один дом — тот, перед которым он стоит. Где-то далеко, в сенях, дребезжит колокольчик, возвещая, что кто-то пришел. Горничная ведет за руку маленького мальчика, — это я. Но я вырываюсь от нее, улица манит меня, это — настоящий каток. Скольжу вниз, все быстрее и быстрее. А вон и поворот. Но тут из-за угла появляется женщина, с головой закутанная в шаль, она что-то несет под шалью. Я уже не могу остановиться и с разбегу налетаю на женщину, — она не ожидала этого. Скользко, и она падает. Темно, и мне удается улизнуть.
Но я слышу звон разбитой посуды. Женщина несла под шалью горшочек. Что я наделал! Стою, сердце стучит. Наконец подходит Стина. Я встречаю ее словами:
— Я не виноват!
— Теперь эта женщина останется голодной, — говорит горничная. — И не только она, но и ее малыш.
— Ты ее знаешь, Стина?
— Она тебя знает.
— Значит, она придет и все расскажет папе и маме? Стина грозится, что так оно и будет, и мне страшно. Мы отправляемся с ней по магазинам, потому что завтра у нас праздник лучше всякого другого праздника — бал-маскарад. Но меня весь вечер томит страх. Даже лежа в кроватке, я все прислушиваюсь, не зазвенит ли колокольчик, не пришла ли та женщина. Ведь у нее теперь нет горшочка, нет еды для ее малыша. Но и мне не сладко.
На следующий день, когда Стина заходит за мной в школу, я первым делом спрашиваю: «Не приходила?» — «Нет», — отвечает Стина, не сразу поняв мой вопрос. Но это ничего не значит, она еще придет… До самого вечера я дрожу от страха, но потом и меня охватывает то легкомысленное и радостное возбуждение, с которым весь дом ждет бала. Комнаты ярко освещены, пахнет цветами и какими-то необычными кушаньями. Мне разрешают взглянуть на маму. У нее уже сидят первые гости, ее подруги, а с ними барышня из Бремена, та, что приехала на бал и остановилась у нас, — как я рад, что ее увидел! Скоро все наденут маски, но меня не обманешь, я-то знаю, кто эта цыганка и кто червонная дама.