Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 23)
Он, гневно:
— Неправда! Я не трус! Величайшего уважения заслуживает тот, кто, не будучи храбр от природы, принуждает себя поступать как храбрец! Я допустил трусость лишь в одном, но не вам презирать меня за это: я отказался от вас, когда вы готовы были упасть в мои объятия, потому что знал, что прикажу умертвить вас. Вы не поняли меня, синьора: когда я говорил, что грудь ваша охладеет, меня пугало не то, что вы перестанете меня любить, а другое…
— К чему этот разговор? Ведь вы способны только на ложь и убийство — а меня вы уже убили!
— Я не лгу. Любить вас, обреченную смерти, казалось мне кощунством.
— Это не похоже на вас. Вы не были бы в полной мере тем извергом, тем особенно опасным, в силу обаяния молодости, чудовищем, которое я только что хотела прикончить. Возможно ли, что я уже снова готова верить вам? А комедия, которой вы меня тут прельщали? Недостойная, мастерски разыгранная комедия, в которой вы изобразили себя непонятым страдальцем, чуть ли не героем!
— Вы приписываете мне слишком изощренное мастерство! Не считайте меня хуже, чем я есть на самом деле! Когда я брожу в толпе, переодетый продавцом лимонада, и кто-нибудь обманывает меня на несколько грошей, случается, что меня охватывает непритворное негодование. Но если позади шепчутся двое заговорщиков, я приму к сведению каждое слово. То же самое произошло у меня и с вами, синьора!
Она подходит к нему совсем близко. Не отрываясь, смотрит ему в глаза.
— Вы многого не договариваете. Это была не только искусная игра, это была ваша жизнь, ваши страдания. Это были ваши мечты, вы показали, кем вы могли бы стать… Вы опускаете глаза. Вот она, правда, я дозналась ее: о, не отнимайте ее у меня опять! Ведь это верно, что она открылась мне?
— Возможно. На мгновение мной овладели возбуждение и усталость, и вот это случилось. Обычно мне удается устоять. Не раз бывало, что меня влекло в тюрьму, к человеку, которого я приказал осудить. Как мне хотелось пробраться туда и открыться приговоренному к казни! Пусть он узнает, что хотел убить невинного. Пусть хотя бы один человек узнает меня. Едва забрезжит утро, они выведут его под звуки барабана, и тайна моя умрет вместе с ним. Но мне всегда удавалось устоять: почему же сегодня это оказалось невозможным?
— Судьба! Я должна была найти путь к вашему сердцу, спасти вас!
— Вы ввели меня в соблазн. Я хотел бы пощадить вас, вы так прекрасны. А теперь я принужден убить вас. Почему вы не ушли? Когда упавший меч — дурное предзнаменование — предупредил нас, я вас отпустил. Тогда я еще мог дать вам свободу. Но теперь вы знаете меня, а ни один человек, узнавший меня, не смеет дольше жить.
— Но почему же, если сами вы решите вернуться к жизни? Если перестанете убивать, убивать самого себя, даруете жизнь и нам и себе.
— Моя честь не может допустить такой жертвы. Я не имею права быть слабым.
— Нет, вы не слабы: у вас человеческое сердце! Признайтесь в этом!
— Это было бы преступным легкомыслием. Что осталось бы у меня, если б я сам себя покинул?
— Мы все! Народ! Человечество!
— А кто поверит раскаянию тирана? Разве поверили в его преданность друзья, когда он был еще ребенком и не запятнал себя ничьей кровью?.. Вы видите, синьора, что спасти меня невозможно. Я отверженный, венец славы не позволяет мне унизиться перед людьми… Ах! Уходите! Бегите! Не тревожьте меня взглядом этих больших честных глаз! Не испытывайте дольше своей красотой! А что, если я пожертвую для вас всем? Уважением к себе? Или даже жизнью? Вы добились того, что я жажду пожертвовать собой. В сущности это и есть истинное отречение… И, может быть, сладостно ощутить холод стали, которой ваша рука пронзила бы мое сердце. Вы похожи на Юдифь, о которой я мечтаю в часы самых тяжких страданий.
Кидая жадный взгляд через ее плечо:
— Вы все еще держите за спиной кинжал?
Раминга бросает кинжал на пол. Берет его руки в свои.
— Убить вас! Нет, не могу. Я не могу бежать без вас. Пусть они сами завоевывают свободу; я женщина и не могу отнять последнюю надежду у несчастного, убить того, кто так нуждается в утешении.
— Чего вы хотите? Неужели не все еще сказано?
— Я хочу увести вас далеко-далеко, научить верить в доброту и честность.
— Я знаю, что они не существуют. Я готов допустить, что человеческая доброта существует где-нибудь на других планетах. Эту я знаю слишком хорошо.
— Вы будете наблюдать издалека, какой расцвет принесет людям свобода, какими они станут здоровыми и добрыми, и это исцелит вас.
— Наблюдать?
Он отстраняет ее.
— Бессильно наблюдать? Хорош бы я был! Итак, вы будете свободны и счастливы, а что же это даст мне, для которого власть — источник жизни? Ведь если с помощью власти я ничего не способен достичь и создать, то я могу хотя бы кое-как влачить существование. На большее все вы вместе взятые не способны. А я не верю ни во что другое.
Он поворачивается на каблуках, щелкает пальцами.
— Да и вообще ваша доброта мне скоро прискучит, чертовски прискучит. Не сметь ненавидеть вас, мучить, запирать в тюрьмы, наказывать… Ах, это невозможно.
Отступая назад:
— Тот, кто знает, что такое быть тираном, кто насладился этой игрой с людьми, вкусил это презренье к людям, этот страх перед людьми, — не думайте, что он когда-нибудь добровольно откажется от власти!
Облокотясь на спинку кресла, сгорбившись, он мрачно смотрит вперед из-под нахмуренных бровей.
— Все это слишком ясно. Вы хотите исподволь разделаться со мной. Вы страшитесь шума, который вызвала бы моя смерть. Но стоит мне уйти из города, как моя гибель будет неизбежна.
Рассмеявшись, с мальчишеским задором:
— Ну и глупы же вы, обманщики! Теперь, вы, наконец, у меня в руках. Славная добыча! Сестра Валенте! Конечно, и он был бы вместе с вами. А я считал его своим другом! Пусть же это будет моей последней глупостью. Он был умнее: он сомневался во мне. Надеюсь, что там, в Джезу, еще не окончательно потеряли терпенье. Видите, я снова ускользнул от вас! Эй, стража!
Топая ногами:
— Стража! Стража!
Ворвавшимся телохранителям:
— Взять эту женщину!
Раминга, выйдя из оцепенения:
— Алессандро!
Отвернувшись от нее и топая ногами, он кричит:
— Заставьте ее замолчать!
Один из стражей зажимает ей рот.
— Она предстанет перед нашим тайным судом. О дальнейшем мы распорядимся письменно. Мы не желаем больше видеть эту женщину.
Скрестив руки на груди, он поворачивается спиной к Раминге, в отчаянии смотрящей на него, между тем как ее силой тащат к выходу.
БЕДНАЯ ТОНЬЕТТА{8}
I
— Ну, детки, ложитесь спать! Эту землю обрабатывал мой дед, пусть ее обрабатывает и внук мой!
Он велел дочери принести стакан вина, поцеловал ее и зятя и отправился восвояси. Несколько стариков последовало его примеру, но молодежь требовала еще вина и чтобы все гости, во главе с дудочниками, обошли вокруг дома. Девушки заглядывали в спальню молодых и подталкивали друг друга. Одна бросила на постель цветок, за ней другая, и наконец они стали срывать все, что росло возле дома, и кидать в окно. Молодой супруг подошел к ним и спросил, почему они кричат и смеются, но они ответили: «Да просто так!» — и он вернулся к мужчинам.
Те как раз послали молодую за повой фьяской и теперь смеялись и прохаживались на ее счет. Муж услышал, как Карлино из Монтемурло говорил приятелю:
— Пусть тащит все, что есть! У нее должны водиться денежки, Танкреди щедрый любовник. От него ни одна не уходит с пустыми руками.
Маттео бросился было на Карлино, но вовремя спохватился — ведь тогда все узнают, а сегодня его брачная ночь. Он только впился зубами в свой стиснутый кулак и спрятался за сарай. «Лишь бы они ушли, — думал он, спускаясь вниз по луговине и пошатываясь от боли, — а там уж мы с Тоньеттой сведем счеты».
Задыхаясь от гнева, он бросился на землю и прошептал:
— А может быть, Карлино лжет?
Но потом ему снова показалось, что это правда, и он зарыдал, закрыв лицо руками.
«Значит, пока я все эти долгие годы солдатской службы писал ей такие письма, она путалась с Танкреди!»
Когда Маттео, наконец, возвращался обратно, голова его была опущена на грудь, кулаки сжаты. Но, подойдя к изгороди, он поднял глаза, сразу же отступил назад и схватился за сердце.
Перед образом мадонны в стенной нише стояла на коленях Тоньетта. Тонкий луч месяца, еще прятавшегося в глубине за оливами, освещал ее, дробясь на ее волосах серебряной пылью. А над ней, в фиолетовой звездной бездне, царила такая тишина, точно небо внимало ей одной. Маттео как стоял, так и опустился на колени. Но вот Тоньетта поднялась, она увидела его, и они пошли друг другу навстречу.
— Все давно ушли, — сказала Тоньетта. — Я ждала тебя.
— А ты не вспоминаешь о том, кого здесь нет? — спросил он, подавшись вперед.
Она запрокинула голову.
— Разве ты не со мной, Маттео?