Генрих Иоффе – «Белое дело». Генерал Корнилов (страница 58)
Член «войскового правительства» Светогоров пытался уйти от ответа на ультиматум. Он говорил, что так ставить вопрос не следует, что ожидаются переговоры с представителями Советской власти в Таганроге, в которых может принять участие и Каменский ВРК. Отвечал Ф. Подтелков. Речь его следует воспроизвести. Она раскрывает суть борьбы и передает ее колорит. Подтелков сказал: «Неладно говорите, господа. Кабы верили войсковому правительству, я бы с удовольствием отказался от своих требований. Но ведь вам не верит народ! Я согласен поехать в Таганрог. А что нам там скажут? Войсковое правительство не добьется мира. Оно само разжигает гражданскую войну… Правительство восстановило против себя всех честных людей. Вы, атаман Каледин, обманываете казаков, говоря о независимости Дона. На самом деле вы дали убежище врагам русского народа и втягиваете в войну с Россией все казачество. Как и в 1905 г., вы хотите пролить казачью кровь за помещиков и богатеев… Смеетесь? Придет срок — плакать будете! Мы требуем передачи власти нам, представителям трудящегося народа, и удаления всех буржуев из Новочеркасска и Добровольческой армии с Дона…»
Члены «войскового правительства» удалились на совещание, по главное — они ждали сообщений от войскового старшины В. Чернецова, двигавшегося в это время на Каменскую. Когда пришло известие, что он сумел разбить и разоружить некоторые ревкомовские части, «войсковое правительство» дало свой ответ: ультиматум ВРК отклонялся, ему самому ставился ультиматум, требующий самораспуститься. Одновременно объявлялось о выборах нового «войскового круга».
Переговоры не дали результата. Делегаты ВРК с трудом добрались до Каменской, которая уже находилась под ударом Чернецова. Части ВРК оказались дезорганизованными и не смогли оказать сопротивление черепцовским «партизанам». ВРК перебрался в Миллерово.
Однако Чернецов не спас Каледина. Руководители ВРК Подтелков и Кривошлыков вынуждены были теперь пойти на решительный шаг. В своем обращении к трудовому казачеству они прямо заявили, что действия Чернецова ясно показали: мирный путь борьбы с Калединым и стоявшими за его спиной контрреволюционерами из Центральной России невозможен. На оружие надо было отвечать оружием. Но основная часть фронтовых казаков — главная боевая сила, не желавшая воевать на стороне Каледина, — не проявляла особой готовности участвовать в гражданской войне и на другой стороне.
19 января командующему советскими войсками В. Антонову-Овсеенко было сообщено о признании казачьим ВРК власти ВЦИК и Совнаркома. Это дало основание для прямого взаимодействия казачьего ВРК с Донским областным Военно-революционным комитетом, фактически представлявшим центр. Теперь положение круто изменилось. 20 января войска 1-й Южной революционной армии под командованием Г. Петрова, группы 10. Саблина и части казачьего ВРК, которыми командовал Голубов, разбили Чернецова под станцией Глубокой. Сам. Чернецов был захвачен в плен. Конец его оказался трагическим. Фактически с документальной точностью он описан М. Шолоховым. И это описание с невероятной силой рисует беспощадность и жестокость разворачивавшейся на Дону гражданской войны.
Честолюбивый Голубов взял Чернецова на поруки, вероятно, с расчетом начать с калединцами «стратегический» торг. Когда конвойные гнали Чернецова и других пленных недалеко от Глубокой, они встретились с Подтелковым.
— Попался… гад! — клокочущим низким голосом сказал Подтелков и ступил шаг назад; щеки его сабельным ударом располосовала кривая улыбка.
— Изменник казачества! Под-лец! Предатель! — сквозь стиснутые зубы зазвенел Чернецов.
Подтелков мотал головой, словно уклоняясь от пощечин, — чернел в скулах, раскрытым ртом хлипко всасывал воздух.
Последующее разыгралось с изумительной быстротой. Оскаленный, побледневший Чернецов, прижимая к груди кулаки, весь наклонялся вперед, шел на Подтелкова. С губ его, сведенных судорогой, соскакивали невнятные, перемешанные с матерной руганью слова. Что он говорил, — слышал один медленно пятившийся Подтелков.
— Придется тебе… ты знаешь? — резко поднял Чернецов голос.
… Но-о-о… — как задушенный, захрипел Подтелков, кидая руку на эфес шашки.
Сразу стало тихо. Отчетливо заскрипел снег под сапогами Минаева, Кривошлыкова и еще нескольких человек, кинувшихся к Подтелкову. Но он опередил их; всем корпусом поворачиваясь вправо, приседая, вырвал из ножен шашку и, выпадом рванувшись вперед, со страшной силой рубанул Чернецова по голове…
Ткнувшись о тачанку, он повернулся к конвойным, закричал выдохшимся, лающим голосом:
— Руби-и-и… такую мать! Всех!.. Нету пленных… в кровину, в сердце!! — Лихорадочно застукали выстрелы…
Григорий Мелехов, который у Шолохова находился в отряде, участвовавшем в разгроме Чернецова, в ярости бросился к Подтелкову. Но «сзади его поперек схватил Минаев, — ломая, выворачивая руки, отнял наган, заглядывая в глаза померкшими глазами, задыхаясь, спросил:
— А ты думал — как?»
Поражение отряда Чернецова хотя и не предопределило крах калединщины, но прозвучало для нее похоронным звоном. А. Деникин позднее писал: «Со смертью Чернецова как будто ушла душа от всего дела обороны Дона. Все окончательно разваливалось…» Действительно, к концу января наступающие с трех сторон советские войска и мощные революционные выступления рабочих, иногородних и казаков на самом Дону привели режим атамана Каледина к краху. Каледин переживал личную трагедию. Это был человек, по выражению одного из современников ненавидевший революцию «до предела психической слепоты». Но он считал и верил, что казачество будет той силой, которая все же устоит перед натиском разрушающей его вековой уклад «революционной анархии». Этим, скорее всего, и питалась его готовность принять на Дону находившихся в Быхове Корнилова и корниловских генералов. Но и они, в свою очередь убеждая Каледина в успехе совместной борьбы, обещая приток боевых сил на Дон, поддерживали его веру. Действительность нанесла тяжелый удар по этой вере и по этим планам. Дон раскололся в социальной борьбе, а Добровольческая армия в январе 1918 г. насчитывала менее 4 тыс. штыков и сабель, да и то главным образом офицеров, исповедовавших к тому же откровенно реакционные, монархические взгляды. Корнилов, встречавший новоприбывших, с досадой спрашивал: «Это все офицеры, а где солдаты?»{76}
Добровольцы, таким образом, не только не стали опорой и поддержкой Каледина, но, напротив, превратились в фактор, резко усиливавший социальную и политическую напряженность на Дону.
Приблизительно в те же дни, когда отряд В. Чернецова подходил к Каменской, чтобы ликвидировать казачий ВРК, по приказу Корнилова добровольческие части перешли из Новочеркасска в Ростов, на более опасное оперативное направление. Однако уже к концу месяца стало ясно, что дальнейшее пребывание в Ростове может оказаться гибельным для Добровольческой армии. С севера, запада и востока двигались советские войска и отряды революционных казаков. Южнее Ростова вспыхивали восстания в Батайске и Таганроге. Бурлил и рабочий Ростов. Корнилов принял решение уходить. 28 января об этом он сам и Алексеев сообщили в Новочеркасск. Каледин, по-видимому, был потрясен. Уставший, морально сломленный человек, на другой день он все же собрал членов «войскового правительства». Зачитал депеши Алексеева и Корнилова, с горечью сказал, что для защиты Донской области осталось, наверное, но больше 150 штыков, заявил о своем уходе и предложил уйти всему правительству. Начались дебаты, но Каледин оборвал: «Господа, говорите короче. Время не ждет. Ведь от болтовни погибла Россия».
Решено было до съезда нового «войскового круга» и съезда неказачьего населения возложить власть на «Временный общественный комитет порядка», состоящий из делегатов городского самоуправления Новочеркасска, областного военного комитета и других организаций. Тут же Каледин подписал приказ походному атаману генералу А. Назарову прекратить всякое сопротивление советским войскам.
Как вспоминала жена А. Каледина, вернувшись с правительственного заседания, уже ушедший от власти атаман подошел к двери гостиной, где она сидела со своей гостьей, постоял с минуту и, не сказав ни слова, ушел к себе. Через некоторое время грянул выстрел. Каледин поступил так же, как Крымов, застрелившийся после провала корниловского мятежа, в конце августа 1917 г. Тогда Корнилов, получив письмо Крымова, написанное перед самоубийством, уничтожил его. Но предсмертное письмо Каледина, написанное Алексееву, сохранилось. Каледин, в частности, писал: «Казачество идет за своими вождями до тех пор, пока вожди приносят ему лавры победы, а когда дело осложняется, то они видят в своем вожде не казака по духу и происхождению, а слабого проводителя своих интересов и отходят от него. Так случилось со мной и случится с Вами, если Вы не сумеете одолеть врага».
Выстрел в атаманском дворце еще не подвел черту под калединщипой. Агония ее продолжалась. На другой день собрание депутатов от станиц и войсковых частей, съехавшихся на «войсковой круг», объявило себя властью и избрало войсковым атаманом А. Назарова. Походным атаманом был избран генерал Попов. Назаров тут же объявил мобилизацию казаков от 17 до 55 лет, разгромил в Новочеркасске Совет рабочих депутатов и объявил Ростов на военном положении. Казалось, ситуация меняется, и Корнилов переменил свое решение: Добровольческая армия пока осталась в Ростове. Однако «сполох», провозглашенный новым атаманом Назаровым, ничего уже не мог изменить.