Генрих Иоффе – «Белое дело». Генерал Корнилов (страница 39)

Все это, однако, не означало, что режим керенщины рухнет сам собой. В. И. Ленин писал, что ни одно правительство даже в эпоху кризиса «не «упадет», пока его не «уронят»^{49}. Но желание «уронить» керенщину было почти всеобщим. И если это отчетливо видели в революционном лагере, то и лидеры контрреволюции отнюдь не являлись слепцами. Керенский после Октября потратил немало усилий, чтоб доказать, будто бы правый, прокорниловский лагерь после поражения в конце августа разработал новый план борьбы с Временным правительством. На сей раз он якобы строился на учете опыта первой корниловщины, усвоении ее тяжелых уроков. Тогда, открыто заявив о своей борьбе с большевизмом и Советами, правый лагерь оказался перед единым революционно-демократическим фронтом и потерпел поражение. Теперь будто бы решено было не препятствовать большевикам в их борьбе с правительством, т. е. парадоксальным образом принять большевистский лозунг: «Никакой поддержки Временному правительству!», выдвинутый ими еще в апреле. Не сомневаясь, что, лишенное поддержки большевизировавшихся Советов, Временное правительство будет быстро и легко свергнуто, правые не сомневались также в том, что большевики удержатся у власти в лучшем случае несколько недель, после чего разлившаяся по стране анархия позволит даже относительно небольшой воинской группировке привести к власти «генерала на белом коне». Уверенность в наличии такого плана и проведении его в жизнь Керенский сохранил до конца жизни.

Но существовал ли он в действительности, или Керенский создал его в своем тревожном воображении для самореабилитации, для доказательства того, что он был свергнут «коварными» ударами как слева, так и справа в тот самый момент, когда под его руководством «демократический режим», казалось, вот-вот стабилизируется? Если бы такой план существовал, какие-то следы его, несомненно, обнаружились бы в тех или иных исторических источниках. Но значит ли это, что Керенский так уж был неправ в своих обвинениях, в подозрении о наличии определенной тенденции у правых сил?

Один из активных деятелей ВЦИК и Предпарламента — меньшевик Ф. Дан, сомневаясь в наличии у правых сил плана борьбы с правительством и теми, кто его еще поддерживал, в то же время считал, что в лагере реакции крепла определенная политическая тенденция, суть которой сводилась к следующему: в момент, когда Временное правительство окажется под ударом большевиков, контрреволюционно настроенные военные получат возможность «спасти» его, а затем продиктовать ему свою волю.

Вчерашние корниловцы не только не были готовы подставить свое плечо правительству в случае нового подъема революционной волны и большевистского восстания, по и не желали этого делать. «Над Россией, — писал видный правый кадет А. Изгоев, — повис рок, и пусть скорее придут большевики. Царствие их будут считать если не неделями, то месяцами». Наш знакомый «петербургский чиновник», внимательный свидетель предоктябрьских и октябрьских событий, сделал в дневнике, правда уже через несколько дней после победы Октябрьского восстания, весьма примечательную запись. Она настолько любопытна, что ее хотелось бы привести целиком. «Я лично, — записывал «чиновник», — смотрю очень мрачно. Впереди еще много несчастий. Катастрофическое повальное бегство солдат из окопов, все разрушающее и уничтожающее на своем пути и распространяющее еще большую анархию по всей стране. Голод всеобщий, но в особенности в Петрограде… Жестокая безработица… В результате банды голодных, безработных, озлобленных и не удовлетворенных пресловутой свободой товарищей. В виде апофеоза — повсеместные жидовские погромы, которые, конечно, несмотря на всю привлекательность для души, нельзя приветствовать разумом. В этом апофеозе выльется вся безграничная злоба, которая во всех накопилась, без различия сословий и партий, и после бури наконец наступит успокоение страстей. Так мне представляется ход событий. Отдельные части России будут самоопределяться, донедже это им сами не омерзеет, и пока они не сольются снова в русском море, возглавляемом монархией».

Такова картина, которую рисовали себе контрреволюционные элементы, люто ненавидевшие революцию. Было ли это миражом, рожденным их умами, затуманенными злобой? Послушаем В. И. Ленина. В канун Октября он отмечал, что черносотенцы иногда злорадно желают победы большевиков, «уверенные, что большевики не удержат власти»^{50}. Буржуазно-помещичья реакция, писал он, «всегда будет злобно кричать: «лучше бы всего сразу и на «долгие годы» избавиться от большевиков, если бы подпустить их к власти и затем разбить наголову». Такие крики — тоже «провокация», если хотите, только с противоположной стороны»^{51}.

Ленинский политический гений улавливал тончайшие нюансы в настроениях и расчетах контрреволюции. В «Письме к товарищам», написанном в канун Октября, анализируя и опровергая доводы противников восстания и колеблющихся, В. И. Ленин остановился, в частности, и на таком доводе: ««…Вот если бы корниловцы опять начали, тогда мы бы показали! А начинать самим, к чему рисковать?..«…А если корниловцы второго призыва научились кое-чему? Если они дождутся голодных бунтов, прорыва фронта, сдачи Питера, не начиная до тех пор? Что тогда?»^{52}.

Л. Троцкий дает на этот вопрос предельно четкий ответ: «Если бы большевики не взяли власть в октябре-ноябре, они, по всей вероятности, не взяли бы ее совсем. Вместо твердого руководства массы нашли бы у большевиков все то же, уже опостылевшее им расхождение между словом и делом и отхлынули бы от обманувшей их ожидания партии в течение двух-трех месяцев, как перед тем отхлынули от эсеров и меньшевиков. Одна часть впала бы в индифферентизм, другая сжигала бы свои силы в конвульсивных движениях, в анархических вспышках, в партизанских схватках, в терроре мести и отчаяния. Полученную таким образом передышку буржуазия использовала бы для заключения сепаратного мира с Гогенцоллернами и разгрома революционных организаций». Ориентируя партию на вооруженное восстание, В. И. Ленин призывал не ждать повторения «корниловских попыток», не «ждать, пока буржуазия задушит революцию»^{53}.

Мы должны вспомнить, что в первых числах сентября генерал Алексеев по поручению нового Верховного главнокомандующего А. Керенского «безболезненно» ликвидировал корниловскую Ставку, с конца июля являвшуюся центром консолидации всех правых сил. Но эта ликвидация была проведена именно «безболезненно», с такими наименьшими потерями, которые только и были возможны в условиях провала, который постиг корниловский путч. Корнилов и другие видные генералы, как мы знаем, были переведены в Быхов. Режим, установленный для главарей путча в «быховской тюрьме», по их собственным позднейшим признаниям, мало напоминал тюрьму. Л. Новосильцев в своих воспоминаниях даже называл Быхов «курортом». Вставали поздно, после завтрака до обеда прогуливались вокруг костела. По ту сторону забора часто собирались группки солдат, с любопытством рассматривали генералов. Однажды Корнилов, сопровождаемый одним из «быховцев», вдруг подошел к забору, остановился напротив нескольких глазеющих солдат, отрывисто спросил: «Вы с какого фронта — с Юго-Западного?» Солдаты от неожиданности вытянулись, дружно ответили: «Так точно!» Корнилов помолчал, пожевал сухими губами и отрывистым, «лающим» голосом крикнул: «Пошли прочь, сволочь!»

По вечерам собирались в одной из комнат, вели долгие беседы. По дневнику генерала С. Маркова видно, что наиболее популярными темами были мистика, масонство. Бывало и выпивали: вино передавали в «тюрьму» тайно. Сидевший в Быхове генерал Ванновский впоследствии рассказывал, что некоторые генералы вели себя там «слабо: держали градус». Связи с внешним миром были почти неограниченные. На квартире адъютанта Корнилова — ротмистра Хана Хаджиева организовали «почтовую станцию»: отсюда уходили письма «на волю», сюда приходили письма, посылки, газеты. Главными пунктами связи являлись Могилев (духонинская Ставка), Новочеркасск (донской атаман Л. Каледин) и Петроград («алексеевская организация», «Совещание общественных деятелей» и др.). Установить прочную связь со всеми этими адресатами было не так уж сложно: везде были свои люди. В Ставке осталось немало корниловских офицеров; в Новочеркасск еще до приезда Алексеева в Могилев были направлены несколько человек: В. Завойко, некий офицер, имя которого осталось неизвестным, и младший брат генерала Корнилова — штабс-ротмистр Петр Корнилов.

Завойко, как мы знаем, по пути был арестовал, но два других посланца, по-видимому, добрались до места назначения. Связь с Петроградом поддерживалась через офицеров могилевской Ставки и… членов Чрезвычайной комиссии, почти открыто сочувствовавших Корнилову.

В оживленном обмене мнениями и планами, проходившем в этом «четырехугольнике», и выкристаллизовывалась, как представляется, первоначальная идея того, что позднее получило название «белое дело». Очень важно хотя бы приблизительно датировать начало этой «кристаллизации».

В октябре 1927 г. в газете П. Струве «Возрождение» была напечатана статья, посвященная десятилетию возникновения «белого движения». Автором ее почти наверняка был сам П. Струве, тесно связанный с этим движением с самых его истоков. В статье отмечалась почти полная синхронность победы Октября (7 ноября и. ст.) и возникновения Добровольческой армии на Дону (15 ноября и. ст.). «Сама краткость промежутка между этими событиями, — говорилось в статье, — определенно показывает, что они подготовлялись одновременно. Несомненно, что основатель Добровольческой армии генерал Алексеев отлично знал, куда ему надо идти, чтобы противостоять тому, что готовилось России… Несомненно, что и генерал Корнилов, покидая во главе своих текинцев быховскую тюрьму… тоже знал, куда он идет, знал, где начнет движение против красных…»