Генрих Иоффе – «Белое дело». Генерал Корнилов (страница 3)
Под ударами народной революции 1905–1907 гг. и давлением буржуазно-либеральной оппозиции самодержавие перешло к обороне, а затем начало отступать. Манифест 17 октября 1905 г., создание Государственной думы превратило самодержавие, по словам В. И. Ленина, в некое «полусамодержавие», в «конституционное самодержавие»{1}. Но как только революция пошла на спад, царизм вновь перешел в наступление. Третье-июньский переворот 1907 г. свел на нет многое из того, что самодержавие вынуждено было уступить два года тому назад, и эта тенденция продолжалась.
Общественность была взбудоражена, но разъединена идейно и политически: рабочий класс против буржуазии и монархии, крестьянство против помещиков, буржуазия против рабочего класса и самодержавия… Народ жил верой в новый 1905 год.
Были умные головы, которые понимали, что в такой обстановке новая война, тем более большая, может обернуться для царской, буржуазно-помещичьей России катастрофой. Премьер-министр П. А. Столыпин незадолго до смерти (в 1911 г.) писал: «Война будет фатальной для России и для правящей династии». О том же предупреждали бывший министр внутренних дел П. И. Дурново, бывший премьер-министр С. Ю. Витте, другие. До самых дней мобилизации в июле 1914 г. колебался и царь. Говорили, что начальник штаба генерал Н. Янушкевич приказал даже отключить телефоны, чтобы оградить себя от противоречивых царских распоряжений.
Но быть или не быть войне, увы, не являлось вопросом только свободного выбора политиков и военных. Слишком глубоко Россия втянулась в тугой клубок международных империалистических интересов и притязаний, слишком велики были аппетиты ее собственных милитаристских кругов. Раздувая милитаризм и шовинизм, они пропагандировали мысль о том, что война приведет не к новому национальному кризису, а, напротив, сплотит общество под неким патриотическим знаменем. При этом правящие круги рассчитывали, что победа в войне укрепит монархию; в либеральном лагере надеялись, что разгром Германии «западными демократиями» укрепит буржуазно-демократические институты в России. И жребий был брошен.
Снова по селам и городам заиграли гармоники, заплакали и запричитали женщины, застучали по рельсам теплушки с молодыми солдатами — «серой скотинкой», как вскоре станут их называть…
Два с половиной года телега романовской монархии все же тянула военный груз. К концу 1916 г. постромки натянулись до предела. Вот картина, нарисованная, пожалуй, лучше всех информированным человеком, последним царским министром внутренних дел А. Протопоповым. В Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства в 1917 г. он показывал: «Финансы расстроены, товарообмен нарушен, производительность труда — на громадную убыль; необходимость полного напряжения сил страны сначала не сознана властью, а когда не замечать этого стало нельзя — но было уменья сойти «с приказа» старого казенного трафарета (т. е. действовать самостоятельно. —
Что же можно было сделать о этим полным функциональным расстройством режима? Протопопов давал ответ: «Упорядочить дело было некому. Всюду будто бы было начальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много, но направляющей воли, плана, системы не было и не могло быть при общей розни среди исполнительной власти и при отсутствии законодательной работы и действительного контроля за работой министров. Верховная власть перестала быть источником жизни и света. Она была в плену у дурных влияний и дурных сил. Движения она не давала. Совет министров имел обветшалых председателей, которые не могли дать направления работам Совета. Министры, подчас опытные и энергичные, обратились в искателей наград и ведомственных стражей. Хорошие начинания некоторых встречали осуждение и сверху, и снизу — и они уходили… Работа не шла, а жизнь летела, она требовала ответа; в меха старые нельзя было влить нового вина…»
Когда в той же Чрезвычайной комиссии бывшего премьер-министра Б. В. Штюрмера спросили, какова была его программа, он с удивлением переспросил: «Программа? Как вам сказать? Я полагал, что нужно сохранить то положение, которое было; стараться без столкновений, без ссор поддерживать то, что есть… А завтра будет видно, что будет дальше».
Социально-экономический кризис порождал духовный. Одни газеты «прозревали» чуть ли не апокалипсические видения. «Петроградский листок» 3 декабря 1916 г. писал о «пире во время чумы», 20 декабря пугал «непонятными страхами», «чьими-то рожами», которые корчились и мерещились в сумерках. Другие, напротив, источали сладковатый, елейный оптимизм. Так, «Московские ведомости» в конце декабря благодарили бога за то, что Россия вступала «в новый год при многих благоприятных предзнаменованиях». Третьим казалось, что ничего вообще не происходит, что российская обывательская жизнь плетется своим чередом. В «Русском слово» уже в новом году, в январе, поэтесса Тэффи характеризовала ее посредством наиболее употребляемых «существительных с встречающимися в них глаголами», например: «поезд опаздывает, исправник берет, общество возмущается, министерство сменяется, дело откладывается, танцовщица живет с…, отечество продают, цены вздувают, комиссия выделяет подкомиссию, женщина добивается, молодежь увлекается, курица дорожает, свинья торжествует». Мрачен был юмор Тэффи.
Невеселым было последнее рождество царской России. То же «Русское слово» 27 декабря писало, что страна зашла «в такой тупик, выход из которого теперь трудно будет найти даже в случае полной перемены политического барометра». Московское «Раннее утро» в первый день нового года напечатало подборку новогодних высказываний «видных общественных деятелей» под рубрикой «На грани грядущего». Что же виделось им за этой гранью? «Современное положение бессмысленное», «некуда идти… душит мрак», «пружина до того натянулась, что вот-вот лопнет». «Мы находимся в тупике». Успокоение искали в истории. В «Биржевых ведомостях» один из публицистов, признавая, что Россия, кажется, стоит на краю пропасти, глубокомысленно писал: «А когда она не стояла на краю пропасти? И ничего — обходилось». Но «обойдется» ли теперь? Политические лидеры всех трех общественных, классовых сил искали выход из всеохватывающего кризиса, поразившего страну, но видели его в совершенно разных направлениях. Выхода из тупика искали все основные группы и их партии, действовавшие тогда на российской политической сцепе: царизм, либеральная буржуазия, революционная демократия. Каждая из этих сил предлагала свой путь…
Перед рождеством, в ночь с 16 на 17 декабря, в Юсуповском дворце на Мойке был убит царский фаворит Г. Распутин. «Сегодня, — сообщала императрица Александра Федоровна царю в Ставку, в Могилев, — скандал в Юсуповском доме. Большое собрание — Дмитрий, Пуришкевич и т. д. — все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что Наш друг (Распутин. —
Иногда пишут, что, получив сообщения об убийстве Распутина, Николай II спешно покинул Ставку и направился в Царское Село. Это неточно. Возвращение в Царское Село было запланировано заранее и связывалось с рождеством. Дворцовый комендант В. Н. Воейков позднее вообще уверял, что известие о смерти Распутина не вызвало у царя «скорби», скорее наоборот — «чувство облегчения». Так или апаче дневник Николая не содержит никаких упоминаний о Распутине вплоть до 21 декабря, когда он записал, что присутствовал на похоронах «незабвенного Григория».
До сих пор еще бытует представление о политике последнего Романова как о полной бессмыслице, являвшейся результатом тлетворного влияния Распутина и не-вротички Александры Федоровны, а о самом Николае как о стопроцентном ничтожестве, послушном орудии этих двоих. Корни такого представления — в бульварной литературе, наводнившей книжный рынок сразу после крушения царизма. Но это всего лишь удобная и «доходчивая» версия, с помощью которой низкопробная бульварная пропаганда оправдывала февральский переворот и приход режима, сменившего царизм, — режима Временного правительства.
Политика последнего Романова и его правительства определялась не только и не столько личными качествами царской четы и явно преувеличенным влиянием Г. Распутина, а конкретной, реальной ситуацией, в которой оказался весь загнивающий режим, — ситуацией исторического тупика. В самом общем виде эта политика напоминала собой как бы качающийся маятник, быстро поворачивавшуюся стрелку компаса. Когда Штюрмер говорил, что его программа заключалась в том, чтобы «поддерживать то, что есть», он довольно лапидарно обозначил суть этой «компасной», «маятниковой» политики — сохранить статус-кво.