Генрих Харрер – Семь лет в Тибете (страница 44)

По всем углам крыши моего дома стояли деревья для вывешивания молитвенных флагов. На одном из них нашлось место для радиоантенны. Очаг для благовоний и другие приносящие удачу атрибуты любого лхасского жилища я старался сохранить в нетронутом виде, не нарушив ни одну из тибетских национальных традиций.

Вскоре дом стал для меня родным, и я всегда с удовольствием возвращался туда после работы или посещения друзей. Меня ожидали слуга по имени Нийма, теплая вода и чай, а также чистота, спокойствие и уют. Иногда мне хотелось уединения, но тут возникали проблемы: в Тибете слуги обычно сидели рядом с хозяевами, ожидая приказаний, либо без стука входили в комнату, подавая чай. Однако Пийма уважал мои чувства, а его преданность не знала границ. Если я уходил куда-нибудь вечером, он, боясь нападения на меня по дороге домой, всегда ждал у ворот, игнорируя приказ идти спать. Вооруженный револьвером и саблей, Нийма готовился положить жизнь за господина. Часто ли встречается подобная преданность?

Его семья тоже жила в доме, демонстрируя мне, какова тибетская любовь к детям. Если один из них заболевал, Нийма не скупился пригласить лучшего ламу-лекаря. Со своей стороны, я делал все возможное, чтобы мои слуги чувствовали себя хорошо. Мне нравилось видеть вокруг жизнерадостных людей. Я направлял их в Индийскую миссию для вакцинации и лечения и держал под постоянным присмотром: на собственные болезни взрослые тибетцы внимания не обращали.

Кроме личного слуги, получавшего в месяц около пяти фунтов, правительство выделило мне посыльного и конюха. Поскольку я работал в Норбулингка, мне полагалась персональная лошадь из королевских конюшен. Точнее говоря, мне полагался новый скакун каждый день. Смотритель конюшен внимательно следил за тем, чтобы ни одна из лошадей не переутомлялась: он мог лишиться должности, если какое-либо животное теряло форму. Как вы понимаете, мне не нравилась ежедневная смена коней. Они постоянно паслись на красочных пастбищах Норбулингка и, попав на узкие улицы города с их интенсивным движением, очень пугались всего и вся. Наконец мне разрешили пользоваться тремя определенными лошадьми, каждой в течение недели, и мы привыкли друг к другу. Сбруя моих жеребцов была желтого королевского цвета, и теоретически я имел право въехать во дворец По-тала или проскакать по кольцу, запретному даже для министров.

Конюшня, кухня и помещение для моих слуг находились рядом с домом, в обширном саду, окруженном высокой стеной. Я разбил в нем много цветочных клумб и грядок для овощей. Во дворе хватало места для бадминтона и крокета. Там же я установил стол для пинг-понга. В небольшой теплице выращивались овощи, служившие хорошей добавкой к моему столу в начале года. Все посетители восхищались моим огородом, очень меня радуя.

Господин Ричардсон поделился со мной садоводческим опытом. По утрам и вечерам я возился в земле, и мои усилия вскоре оправдались. В первый год мне удалось снять урожай помидоров, цветной и кочанной капусты, зеленого салата. Овощи вырастали удивительно большими, не теряя вкусовых качеств. Объяснялось это весьма просто: хорошая поливка, сухой воздух и теплое солнце создавали в теплице благоприятную атмосферу для быстрого созревания плодов. Но с поливом возникали сложности. Отсутствие водопровода не позволяло использовать шланг. Грядки располагались таким образом, чтобы между ними оставался канал для воды. В работах по саду мне оказывали огромную помощь две женщины: они постоянно боролись с сорняками. Меня радовали цветы и фрукты. С грядки размером семьдесят квадратных ярдов я собирал четыреста фунтов томатов, некоторые из которых весили целый фунт. Другие овощи тоже давали хороший урожай. Думаю, несмотря на короткое лето, все виды европейских овощей могли бы прекрасно плодоносить в Тибете.

Вскоре влияние мировой политики стало ощущаться даже в мирной Лхасе. Гражданская война в Китае принимала все более угрожающие размеры, и возникла опасность волнений среди китайского населения Лхасы. Демонстрируя независимость Тибета, правительство предложило китайскому посланнику покинуть страну! Вместе с ним предстояло уехать еще примерно сотне человек, но никаких возражений не последовало, ибо тибетские власти прибегли к хитрости. Они выбрали момент, когда китайский телеграфист играл в теннис, и захватили его передатчик, после чего он уже не мог связаться с Пекином. Лхасские почта и телеграф закрылись на две недели. Мир думал, Тибет переживает еще одну гражданскую войну.

К изгнанным китайским дипломатам относились со всем почтением и приглашали на прощальные приемы. Им позволили поменять тибетские деньги на рупии по выгодному курсу и предоставили бесплатный транспорт до индийской границы. Китайцы не могли понять, что произошло, и очень сожалели о случившемся. Большинство из них вернулись в Китай или на Формозу (Тайвань), некоторые – в Пекин, где уже воцарился Мао Цзэдун.

Таким образом, столетняя ссора Китая и Тибета разгорелась с новой силой. Коммунистический Китай воспринял изгнание своего посланника и его сотрудников как вызов, а не как демонстрацию нейтралитета, чего добивались тибетцы. В Лхасе все хорошо понимали, что красный Китай представляет собой огромную опасность для независимости Тибета и его религии. Люди повторяли пророчества оракула и указывали на различные естественные приметы, подтверждавшие их страхи. Наблюдавшаяся в 1948 году огромная комета считалась символом опасности. Мне тоже было неспокойно, но я исходил из трезвой оценки ситуации. Будущее Азии представлялось безрадостным.

Примерно тогда же правительство решило направить четырех высокопоставленных чиновников в мировое турне. Члены группы тщательно подбирались по уровню культуры и прогрессивности взглядов. Миру хотели показать, что Тибет цивилизованная страна.

В группу вошли возглавивший ее секретарь министерства финансов Шекабра, монах по имени Чангкиймпа, богатый купец Пангдацанг и генерал Суркханг, сын министра иностранных дел. Двое последних немного говорили по-английски и имели некоторое понятие о западных привычках и обычаях. Правительство предписало посланникам одеваться в лучшие европейские костюмы. Взяли они с собой и великолепные шелковые наряды для официальных приемов, поскольку играли роль национальных представителей. Сперва делегация направилась в Индию, затем в Китай. Пробыв несколько дней там, тибетцы вылетели в Сан-Франциско через Филиппины и Гавайи. В Америке делегация останавливалась во многих местах и посетила многочисленные заводы, особое внимание уделив тем, которые работали па тибетском сырье.

В Европе посланцы придерживались аналогичной программы. Поездка продолжалась примерно два года, и каждое полученное от них письмо возбужденно обсуждалось в Лхасе. К моменту возвращения делегаты нашли новых покупателей тибетской шерсти и привезли с собой массу проспектов сельскохозяйственного, ткацкого и другого оборудования. В их багаже находился также разобранный джип, который шофер тринадцатого далай-ламы собрал вновь. Правда, после одной-единственной поездки машину убрали подальше от людских глаз. Многие знатные люди уже тогда хотели приобрести автомобиль, но время еще не пришло. В Америке делегация приобрела несколько золотых слитков – их доставили в Лхасу под надежной охраной.

Пока делегация разъезжала по миру, политическая ситуация в Азии значительно изменилась. Индия получила независимость. Коммунисты захватили власть в Китае. Однако это мало отразилось на Лхасе, где традиционное посещение монастырей далай-ламой считалось более важным событием, чем вся мировая политика.

Каждый молодой далай-лама перед официальным совершеннолетием посещал монастыри Дребунг и Сера, где в доказательство своей зрелости участвовал в религиозных диспутах. Подготовка к этой поездке несколько месяцев являлась главной темой разговоров в Лхасе. Естественно, аристократам полагалось сопровождать Живого Будду. Монахи Дребунга построили дворец специально для него и его.свиты.

В один прекрасный день блестящая процессия отправилась в пятимильный поход к монастырю, где четыре главных настоятеля с почетом встретили и сопроводили божественного посетителя в палаты. В тот день я тоже отправился в Дребунг: один из моих знакомых монахов пригласил меня на торжества. Мне всегда хотелось увидеть жизнь монастыря изнутри, а удавалось только мельком взглянуть на храмы и сады. Теперь же Пема, готовившийся вскоре сдавать выпускные экзамены и уже имевший учеников, стал моим гидом. Много интересного узнал я от него! Нельзя проводить сравнений между любым нашим религиозным учреждением и тибетским монастырем. Там стрелки часов остановились тысячу лет назад. За толстыми степами, пропитанными запахом прогорклого масла и немытых монашеских тел, отсутствовали приметы прогресса.

В каждом из многочисленных каменных домов, разделенных на крохотные кельи, проживало от пятидесяти до шестидесяти человек – в условиях поистине спартанских. На любом этаже имелась кухня с достаточным количеством продуктов – единственная поблажка естественным потребностям. Средний монах не знал мирских удовольствий. Наиболее интеллектуально развитые надеялись достичь высокого положения посредством усердных занятий. Кроме масляной лампы, иконы и амулета, монаху не полагалось личных вещей. Единственным утешением в жизни служила скромная койка. Абсолютное повиновение являлось законом. Ученики поступали в монастырь еще детьми и незамедлительно облачались в красные одежды – уже навсегда. В течение первых пяти лет монахи выполняли самую грязную работу для своих учителей. Самые способные учились читать и писать, после чего допускались к экзаменам. Лишь немногим удавалось перейти из одного класса в другой. Большинство же всю жизнь оставалось в услужении. Те, кто после тридцати или сорока лет штудирования учения Будды сдавал выпускные экзамены, считались избранными. Они могли претендовать на самые высокие посты. Монастыри представляли собой институты религиозного образования. Из их выпускников набирался персонал для всех чисто религиозных учреждений. Монахи – чиновники правительства получали образование в школе Цедрунга.