Генрих Бёмер – Иезуиты. История духовного ордена Римской церкви (страница 7)

Гораздо труднее было для иезуитов и католической церкви не войти в конфронтацию с малабарскими обрядами. Китайские обряды были, в сущности, довольно невинны, так как почитание Конфуция и предков не содержало в себе языческих представлений, даже с точки зрения чистого конфуцианства исключало их и принадлежало к числу гражданских действий, как объявил по просьбе иезуитов император Канси. Малабарские обряды, напротив, находились в прямом противоречии с самим духом христианства, которое не допускает никаких различий между верующими в отношении религиозных таинств. Мысль о том, что священник может отказать умирающему парию в причастии, протянуть ему остию на конце палки или положить ее у его двери, должна была внушить чувство ужаса и действительно внушала его. Нужны были необычайно реалистический ум иезуитов, их стремление покорить церкви мира всеми средствами, их убеждение в необходимости «стать всем для всех», чтобы принять те компромиссы, на которые пошли Роберт де Нобили и его преемники. Впрочем, это были в высшей степени замечательные люди: они вели то жизнь факиров, переносивших все лишения, то жизнь знатных сеньоров, окруженных восточной помпой, и настолько овладели языками Индии, что могли сочинять на туземных языках поэмы, песнопения, благочестивые, богословские и философские книги. Впрочем, если существовали иезуиты-браманы, как Роберт де Нобили, Дон Жуан де Бритто и Констанций Бресчи, то были и иезуиты-парии, как Эмануэль Лопец, жившие среди париев, всегда полуголые, ходившие в лохмотьях и которых не приветствовали даже их братья-браманы, когда тех проносили мимо на паланкинах.

Впрочем, трудность вопроса достаточно четко проясняется, если принять во внимание те колебания, которые характеризуют позицию папы и церковных властей в отношении китайских и малабарских обрядов. Первое осуждение китайских обрядов папской властью имело место лишь в 1645 году. Виновниками этого осуждения были францисканцы и доминиканцы, появившиеся в Китае соответственно в 1631 и 1633 годах и изгнанные оттуда мандаринами в 1637 году. Инквизиция и Иннокентий X поверили всем обвинениям, предъявленным иезуитам доминиканцем Ж.-Б. Моралесом. Но в 1656 году святая инквизиция декретом, одобренным папой Александром VII, разрешила проведение церемоний в честь Конфуция и предков, а это и было важным. В 1669 году дело против иезуитов было возобновлено по инициативе другого доминиканца, отца Иоанна Поланко, и новый декрет инквизиции, утвержденный Климентом IX, подтвердил оба противоречащих друг другу декрета, 1645 и 1668 годов, и приказал соблюдать их в зависимости от обстоятельств, что было равносильно предоставлению миссионерам полной свободы действий. После преследований 1664–1665 годов иезуиты, высланные в Кантон совместно с одним францисканцем и тремя доминиканцами, определили в 42 параграфах правила апостольства в соответствии с декретом 1656 года, а 26 января 1668 года избрали патроном миссий святого Иосифа.

Но это перемирие продолжалось недолго. Доминиканец отец Наваррет, возвратившись из Китая, издал в 1676 и 1679 годах двухтомное сочинение, в котором крайне резко осудил китайские обряды. Спор принял еще более резкий характер с прибытием в Китай французских миссионеров, посланных туда Обществом чужеземных миссий и проникнутых более чем вековой враждебностью французского духовенства к иезуитам. По требованию апостольского викария Фу-киена Шарля Мегро после непрерывного одиннадцатилетнего разбирательства в Риме святая инквизиция и Климент XI 20 ноября 1704 года в конце концов осудили всю практику иезуитов, за исключением употребления термина Тьен-чу (Господин неба) для обозначения Бога, хотя и не отменили декрета от 20 марта 1656 года. Иезуиты, не желая того, скомпрометировали свое дело, добившись 20 ноября 1700 года от императора Канси заявления, в котором свидетельствовался чисто гражданский характер воздаваемых Конфуцию и предкам почестей. Враги иезуитов стали утверждать, что они противопоставили авторитету папы авторитет китайского императора.

Миссия, порученная Климентом XI антиохийскому патриарху Майяру де Турнону, прелату весьма образованному, но резкому, неумелому и мало осведомленному в положении вещей на Дальнем Востоке, окончательно все испортила.

4 декабря 1705 года, сразу после его приезда в Пекин, император объявил, что все миссионеры, не получившие от него диплома (nіао), разрешающего им проповедовать при условии соблюдения национальных обычаев, будут изгнаны. 25 января 1706 года легат ответил на это посланием, в котором под угрозой отлучения запрещались всякие жертвоприношения Конфуцию и предкам. Разгневанный император велел отправить легата в Макао, где он был взят под строгую стражу португальцами, обвинившими его в узурпации прав патриарха в Гоа. Несмотря на просьбы не только иезуитов, но и других миссионеров, принявших nіао, Климент XI остался непреклонен, более того, он даровал в 1707 году Турнону кардинальскую шапку (что, как говорил Вольтер, своим единственным последствием имело лишь то, что он умер в 1710 г. в звании кардинала)[6], утвердил 25 сентября 1710 года послание Турнона и издал 19 марта 1715 года торжественную конституцию против китайских обрядов. Большинство миссионеров подчинилось, но девять главных судов империи категорически запретили исповедание христианской религии. Испуганный Климент XI послал в 1720 году нового легата, Амвросия Меццабарбу, который издал 24 ноября 1721 года «восемь разрешений», которые снова дозволили совершать «китайские обряды». Враги иезуитов, особенно монсеньор Мегро, продолжали бороться против них в Риме, и Климент XII, несмотря на противоположное мнение пекинских епископов-францисканцев, запретил 25 сентября 1735 года пользоваться «разрешениями» Меццабарбы. Наконец, 11 июня 1742 года Бенедикт XIV положил конец спору буллой «Ех quo», восстановившей запрещения 1704 и 1715 годов. Идолопоклоннические обряды, которые терпели иезуиты, были отменены, но в то же время христианским миссиям был нанесен смертельный удар. Несмотря на благосклонность, которой продолжали пользоваться при пекинском дворе отдельные иезуиты в качестве ученых, ремесленников и художников, вся история имела печальный итог, который описан в письме отца Галлер-штейна от 6 октября 1743 года его брату: «Вы, конечно, спросите, какое впечатление произвела здесь новая конституция папы Бенедикта XIV о китайских обрядах. Я отвечаю: то, которое она должна была произвести. Мы ее приняли, поклялись исполнить и соблюдаем. И действительно, теперь уже нет стольких затруднений, так как эти китайские христиане свелись почти исключительно к беднякам, которые едва могут обеспечить себе пищу и жилище и совершенно не в состоянии приносить жертвы и дары предкам»[7].

Судьба малабарских обрядов была та же, что и судьба китайских. Хотя декреты 1645 и 1669 годов были направлены также против них, иезуитские миссии в Индии начали беспокоить лишь после того, как легат Турнон на пути в Китай опубликовал 23 июня 1704 года в Пондишери послание, категорически осуждающее малабарские обряды и снисходительное отношение иезуитов к системе каст. Реакция, с которой иезуиты подчинились этому посланию, вызвала ряд вмешательств со стороны папской власти с целью принудить их к повиновению (декрет святой инквизиции 1706 г., послание Климента XI 1712 г., Бенедикта XIII 1727 г., булла Климента XII 1734 г., булла 1739 г.). Наконец, Бенедикт XIV буллой «Solicitudo omnium» в 1745 году категорически воспретил малабарские обряды и допустил лишь две категории миссионеров: одну для индусов, принадлежащих к кастам, другую для париев, напомнив, впрочем, о евангельском учении о равенстве всех людей перед Богом. Несмотря на эту уступку, декрет Бенедикта XIV 1745 года нанес смертельный удар миссиям в Индии, подобно тому как его же декрет 1742 года погубил китайские миссии.

Собственно говоря, не следовало бы вовсе говорить о «морали иезуитов»[8]. В этой области они совершенно не оригинальны. Если речь идет о теоретической морали, то их мораль та же, что и мораль церкви, десятисловия, Евангелия, общей человеческой совести. Если они и оригинальны в этой области, то лишь в том отношении, что приписали одной добродетели, повиновению, чрезмерное и совершенно непропорциональное значение, которое грозит в их воспитательной системе повредить развитию других добродетелей и даже самой совести. Но когда говорят о «морали иезуитов», как Пауль Берт, который именно так озаглавил перевод учебника отца Гюри, внося в эти слова негативный оттенок, то полагают, что иезуиты систематически занижали ценность и строгость повелений нравственных законов для того, чтобы сделать из осуждаемых моралью поступков если и не добродетели, то действия, дозволенные или непредосудительные. Понимаемое в этом смысле выражение «мораль иезуитов» не точно и не справедливо. В самом деле, можно привести целый ряд соображений, которые значительно уменьшают вину иезуитов в вопросах практической морали.

Прежде всего, казуистика не является изобретением иезуитов и не составляет их исключительного достояния. Она возникла в XIII веке и развивалась вместе с системой исповеди. Иезуиты, которые в качестве духовников играли неизмеримо более важную роль, чем другие ордены, вполне естественно являются авторами огромного количества сборников «нравственного богословия» (обычное обозначение этих произведений); но не они одни писали их. Среди них имеются ригористы и снисходительные, или «лаксисты»; но существуют казуисты-лаксисты, которые, как, например, Альфонс де Лигори, не принадлежат к ордену иезуитов. Успех, достигнутый казуистами-иезуитами во всей церковной практике, в преподавании всех семинарий, ясно доказывает, что эти доктрины не являются их исключительным достоянием; что система, сущность которой состоит в том, чтобы детальнейшим образом разрешить все сомнения в делах веры, чтобы заранее определить решения для всех случаев, чтобы снова подчинить грешника руководству священника, облегчая ему прощение содеянных грехов, неотделима от самого института исповеди. Если иезуиты чаще всего склонялись к «снисходительности», то это, как говорит Паскаль, «объясняется тем, что они достаточно хорошо думали о себе, чтобы знать, что для блага церкви полезно и даже как бы необходимо, чтобы они всюду распространили свое влияние и руководили человеческой совестью». Иезуиты написали наиболее известные из своих книг в эпоху, когда нравы были очень распущенны и грубы, когда необходимо было возвратить в русло церкви массы людей, которые оставались вне ее. С этой целью они раскрыли, насколько возможно шире, врата церкви. Нужно принять во внимание и то обстоятельство, что большинство известных иезуитских казуистов были испанцы. Они и внесли в свою работу ту страстную любовь к тонкостям, которая составляет одну из отличительных черт испанского характера. В ожесточенности их distinguo испанцев увлекало какое-то болезненное головокружение. Фламандцы и немцы тяжеловесно пошли к ним на выучку, между тем как более хладнокровные, простые и прямые французы проявили очень мало желания заниматься казуистикой.