Генри Вуд – Присяга леди Аделаиды (страница 78)

Простившись с Эдифью, она повернула в кухню, проходя мимо нее. Сэлли готовила чай для своей госпожи и стояла спиной к мисс Лестер весьма невежливо, но в этом не было ничего необыкновенного со стороны Сэлли.

— Мистрисс Лестер, кажется, немножко лучше, Сэлли, — рассеянно заметила Мария.

— Уф! — заворчала Сэлли. — Могло бы быть лучше, если бы ей не мешали.

— Куда уехал мой брат? — спросила Мария, потому что она не знала, верить ей или не верить поездке в Грит-Кросс.

Сэлли услыхала выражение страха в ее тоне; она уловила волнение в тревожных глазах, и нож, которым она резала хлеб, выпал из ее рук.

— Если с ним что-нибудь не сделают, мы все погибнем. Он с ума сходит, и если его не выпроводят из Дэншельда…

Внезапное молчание этой женщины было еще зловещее, чем могли бы быть слова. Ответ Марии звучал как тихий, умоляющий стон.

— О, Сэлли! скажите мне. Право, я не могу переносить неизвестности. Уходил он эту ночь?

— Да, уходил, мисс Лестер, и я не сказала бы вам, если бы не было нужно сказать кому-нибудь и сделать что-нибудь. Он выходил вчера ночью, когда я раздевала мистрисс Эдифь, потому что она еще слаба, бедняжка. Когда я сошла вниз, его уже не было; было около девяти часов. Я ждала здесь на холоде, потому что в кухне огонь погас, до двух часов утра, и он пришел с мистером Лидни. Я видела его шляпу сегодня утром, мисс Лестер, и, разумеется, поняла, где он был, так как я слышала, что случилось в эту ночь.

— Видела его шляпу! — пролепетала Мария.

— Эту старую поярковую шляпу, которую он носит — ведь у него нет другой. Внутри был пришпилен черный креп, — продолжала Сэлли, схватив нож и сразу воткнув его в корку хлеба. — Он был оторван, но булавка и кусочек остались.

Мария поднесла свои трепещущие руки к пылающему лбу, на котором сильно бились жилы. Это известие только подтвердило опасения, и ей сделалось дурно. Ей представилась скамья осужденных и Уильфред, сидящий на ней, Уильфред, для которого она охотно пожертвовала бы собою.

— Я вынула булавку и сожгла дрянной кусочек крепа, — прибавила Сэлли. — Каждый стук в дверь сегодня заставляет меня бояться, что пришла полиция. Если его арестуют за это, мисс Лестер, жена его через неделю будет на кладбище. Она еще ничего не слыхала об этом.

— Он точно поехал в Грит-Кросс?

— Кажется. Он, наверно, не смел показываться в Дэншельде. В каком ужасном страхе провел он целый день! Я ни слова ему не сказала.

— Зачем с ним пришел мистер Лидни? — нерешительно спросила Мария.

Сэлли откинула назад голову и захохотала.

— Я слышала, что его взяли под арест за то, что он ворвался в замок. Дураки, не видят, что мистер Лидни не таковский. Я могла бы им рассказать кое-что, если бы хотела раскрыть рот. Он до сих пор спасал моего барина; он смотрел за ним и день, и ночь. Мистер Лидни пробыл здесь с ним целый час после того, как привел его домой, и ушел только в три часа; он ночью караулил его, я так слышала, но не мог его отыскать, пока уже не случилась беда. Да, мистер Лидни ходил в замок, — сказала Сэлли, свирепо обращаясь к воображаемым слушателям прямо перед собою, — но это для того, чтобы вызвать оттуда моего барина.

— Он сказал мне, что постарается заботиться о нем, — сказала Мария очень тихо.

— Он и заботился о нем так, как, если бы все стало известно, не многие стали бы заботиться о другом! — закричала Сэлли, разгорячившись до гнева. — А какая же польза вышла из того, когда все так кончилось?

Сэлли выронила ножик. Мария стояла и дрожала.

— Что теперь делать, Сэлли? — мистер Лидни не может страдать за него.

— Я уж не знаю, что нам сделать, — сурово возразила Сэлли. — Я чуть с ума не сошла, когда услыхала, что его арестовали. Старик Ганд сказал мне, когда приносил раков к завтраку. Я думаю, я, право, думаю, что он будет настолько великодушен, что скорее пойдет в тюрьму, чем расскажет о мистере Уильфреде Лестере, но ведь и брат ваш также великодушен по-своему, мисс Лестер; я боюсь, что когда он приедет из Грит-Кросса и услышит, что случилось, он пойдет прямо в полицию и расскажет все, чтобы мистера Лидни выпустили. Уж как же я наказана за мое сумасбродство!

— За ваше сумасбродство? — спросила Мария, удивленная этим признанием.

— Ну да, мисс Лестер. Я была так глупа, что одобряла их намерение венчаться и говорила, что стану служить им за двух слуг. Сказать по правде, я приняла их сторону из-за жестокости сквайра Лестера и его знатной жены; я полюбила мистера Уильфреда, как родного сына, после того, как нянчила его. Поделом ему. Но я никогда не думала, чтобы это кончилось так.

— Сэлли, вы знаете, зачем он… мой брат… сделал это? Какая была у него цель?

— Не знаю, — сердито отвечала Сэлли. — Верно, они все хотели разделить серебро и все другое, что могли унести. Когда джентльмен начинает переходить от дурного к худшему, он перед многим не остановится.

Не было утешений ни с какой стороны, и Мария ушла с трепетным страхом. Становилось темно. В каждом дереве Мария боялась встретить врага, на каждом повороте засаду; полицейские могли отыскивать ее брата. Несколько часов прошло после того, как взяли Уильяма Лидни, и он, может быть, рассказал всю правду.

Когда она дошла до дома, то увидала, что слуга отворил дверь для ее отца, который выходил. Лестер, по-видимому, был рассержен. Никогда, кроме того раза, когда он выгнал Лидни, Мария не видала его таким сердитым.

— Выпустить пленника, арестованного мною за покушение на грабеж в моем доме! — воскликнул он. — Как осмелился Бент сделать это? Я велю притащить его назад связанного по рукам и ногам.

Он с бешенством прошел мимо Марии, не заметив ее.

— Что это такое? — спросила она слугу.

— Говорят, что этого человека-то выпустили, этого Лидни, — отвечал слуга. — Барин пошел узнать об этом и велеть его опять арестовать. Он и милорд Дэн сказали Бенту сегодня, что они не хотят принимать поручительства.

С сильным биением сердца, с смутными мыслями, порожденными страхом, Мария побежала за отцом. Лестер услыхал ее шаги и обернулся — обернулся, чтобы увидать ее бегущую за ним с бледным лицом, и с губами, трепетавшими при свете сумерек.

— Папа, папа! — воскликнула она, сама не зная, что она говорит и что ей следует сказать. — Выслушайте меня на минуту. Не продолжайте этого дела. Если освободили мистера Лидни или думают освободить его, не препятствуйте этому. Мы ничего не лишились из замка, папа; не продолжайте этого дела.

— Освободить Лидни! Не продолжать этого дела! — повторил Лестер, вытаращив глаза на дочь. — Что ты хочешь сказать?

— Он не виноват, папа; он совсем не тот, за кого вы его принимаете.

— По каким причинам говоришь ты это? — саркастически спросил Лестер, сдерживая свой гнев.

— Я… я не знаю никаких причин, — отвечала Мария со страшно расстроенным лицом, — кроме… кроме убеждений моего сердца.

— Убеждений твоего сумасбродства! — воскликнул Лестер. — Тебе следовало бы стыдиться даже упоминать имя этого человека. Я буду преследовать его даже до… до самой смерти! — сказал Лестер, употребляя сильное выражение в минутном пылу гнева.

— О, папа! Не делайте этого, не делайте! — воскликнула Мария, схватив за руку, чтобы удержать его, и заливаясь слезами. — Оставьте это дело, затушите его. Вы не знаете, что вы можете сделать и какие ужасные тайны может оно обнаружить. Неужели вам не приходило в голову, что в этом деле может быть замешан другой вместо мистера Лидни?

— Что ты хочешь сказать? — спросил он, совершенно растерявшись не столько от ее слов, сколько от ее странного поведения. — Ты с ума что ли сошла?

— Я не смею сказать, я не смею сказать. Но, папа, если вы имеете хоть какое-нибудь уважение к вашей собственной чести и к вашему счастью, вы не станете расследовать дело прошлой ночи.

Она ушла домой, рыдая, Лестер посмотрел вслед ей с гневом и недоумением. Неприятное подозрение, что она привязана к этому авантюристу Лидни, прокралось в его душу. Но глаза Лестера были ослеплены, и он ни разу не подумал о возможности, что дочь его боится за кого-нибудь другого, или что его сын Уильфред мог участвовать в деле прошлой ночи.

Глава XXXI

ОЖИВШИЙ МЕРТВЕЦ

В комнату больного в «Отдыхе Моряков» — так начали называть комнату, занимаемую так долго больным иностранцем, — сидел мистер Гом в лихорадочном нетерпении. Он не привык к противоречию, не привык ждать исполнения своих приказаний и ждал с дурно скрываемым нетерпением возвращения Эпперли в Дэншельд, а теперь, когда он воротился, мистер Гом повелительно требовал его к себе.

Стряпчий явился наконец. Его привела мистрисс Рэвенсберд. Он, с своим зонтиком и с ее, догнал ее, когда она входила в «Отдых Моряков». Ни слова не сказала она, когда ввела его в комнату и заперла за ним дверь. Рэвенсберд стоял возле дивана, на котором сидел больной спиной к двери. В голове стряпчего не было ничего другого, кроме завещания, которое он должен был написать, потому что за ним прислали с такой настоятельной торопливостью.

Он обошел вокруг дивана, говоря:

— С огорчением слышу, что вы серьезно больны, сэр… мистер Гом, кажется?

Больной поднял голову и прямо устремил на него глаза. Его надменные черты, теперь несколько изнуренные страданием, его проницательные глаза, его серебристые волосы были прекрасны, как картина. Он был еще красавцем. Эпперли посмотрел на него, а потом отступил на несколько шагов, и удивление, смешанное с ужасом, выразилось на его физиономии.