Генри Уилл – Золото Маккенны (страница 2)

– Мадре![1] – чуть улыбнулся белый. – Мне ли не знать твоего племени? Я успешно избегаю его уже одиннадцать лет. Это ли не лучшее знание?

– О да! – проговорил старик. – Это я и имею в виду. А знаешь ли ты Каньон-дель-Оро, Маккенна? Место, которое у нас, апачей, называется Сно-Та-Хэй?

– Ты говоришь про старую сказку о Затерянном Золотом Каньоне?

– Да, о том, что нашёл один белый во времена вождя Нана.

– Значит, это был Адамс; ты говоришь о Затерянной Копи Адамса. Не трать понапрасну сил, старик. Я – золотодобытчик и не гоняюсь за призраками. Мне не надо золота этого безумца.

– Но ты знаешь эту историю?

– А разве есть в Аризоне белый, который её не знает? Да и на всём Западе есть ли такой, что не ведает об Адамсе и пропавшем каньоне с даровым золотом?

– Легче, легче, – промолвил старый апаче. – Я просто хотел увериться, что ты знаешь это место.

– Знать об этом месте – нехитрое дело, старик, – проговорил Маккенна не без тепла в голосе. – В этом краю есть сотня каньонов, полных золота. Рассказы об утраченных сокровищах роятся в воздухе, как мухи.

– Верно, верно…

Старик вздохнул, окидывая меркнущим взором дрожащее марево зноя.

– Я люблю этот край, – сказал он. – И печалюсь сердцем, покидая его.

Маккенна кивнул. Сам он был человеком, ещё только вступающим в период зрелости, но уже немало повидал в жизни.

– Никому не мило прощаться, когда наступает срок, – ответил он. – Никому не бывает слишком много лет и слишком мало сил.

– Правда, – промолвил старик, – правда.

Белый человек поднялся и оставил тень глубокой скалистой расщелины, ограждавшей истоки ручья, вытекавшего из кольца жёлтых гор, обнимавших пустыню больше чем на сотню миль вокруг. Задумчиво передвинул одну ногу старца в тень. Намочив в ручье свой шейный платок, он омыл ему лицо, выжимая ткань, чтобы прохладные капли просочились под рубаху, на грудь старику.

– Славно, – проговорил тот. – Очень славно. Удивительно, отчего это ты, белый человек, заботишься так об апаче?

Маккенна, снова улыбнувшись, пожал плечами.

– Я никогда не любил доискиваться причин, – ответил он.

Старик кивнул.

– Ты поразительно мудр для своих юных лет, – сказал он. – Отчего это?

– От опыта, – отвечал Маккенна, вновь омывая морщинистое лицо. – Выпьешь ещё воды?

– Да, немного, спасибо…

Он сделал несколько медленных глотков, больше уже не мог пить и пролил остаток себе на грудь. Улыбнулся, покачав в смущении головой.

– Старый дурак, старый дурак, – тихо промолвил он.

– Может, и старый, – согласился Маккенна, – только не дурак.

– Грасиас, – прошептал старик и затих.

Его молодой спутник тоже задумался. Говорить было слишком жарко. Кроме того, что говори, что нет, а место это было не слишком хорошо для белого человека. Маккенна подумывал о том, где может пребывать в этот миг Пелон, кого выслеживает в настоящее время этот отщепенец – ренегат из группы чирикауа-апачей? Мысль о Пелоне пришла сама собой. Только в этом месяце этот полукровка-апаче распустил слух из своей потайной берлоги в мексиканской Сьерре о том, что отправляется снова на север и что в особенности у него есть дела здесь, в бассейне Выжженный Рог, и потому он будет считать этот выжженный край prohibiento — закрытым для белых во время своего визита. Когда Маккенна услышал об этой новости, он задумался, для чего такой тип, как Пелон, мог стремиться в Аризону с риском для собственной шеи? И армия, и полицейский департамент числили его уже давно в рубрике «разыскивается для совершения казни»; о нём не слыхали к северу от мексиканской границы ещё с 94-го года, когда он, по слухам, сопровождал Малыша Апаче во время его последнего набега.

Маккенна покачал головой. Не следовало бы ему сидеть здесь, у единственного источника воды на пятьдесят миль в округе, когда Пелон Лопес на свободе. Он бы и не сидел, если б не эта задержка – умирающий древний воин у ручья. Облегчить ему последние минуты было делом необходимым, нельзя же оставить несчастного старика лежать на солнцепёке, – но в то же время было это опасным и безрассудно рискованным делом, а Маккенна не был ни отчаянным, ни безрассудным человеком. Конечно, на дикой территории больше не было индейских войн. С апаче как с организованной военной силой было покончено по всей Аризоне. Но одинокие волки из разбросанных банд, подобно Пелону, действовали активнее, чем прежде. Если оседлому населению в этих краях ныне нечего было бояться индейцев, то у золотоискателей и кочующих людей опасений было куда как достаточно. Глен Маккенна вновь покачал головой, прекрасно сознавая, что здесь, в Яки-Спринге, в пустыне Выжженного Рога, в июле 1897 года, он находился в реальной, самой непосредственной опасности.

– Старик, – сказал он с тревогой, – ты не поведал мне своего имени. Мне кажется, это уместно, ведь я могу повстречаться с кем-либо из твоих соплеменников, которые пожелают разузнать о тебе.

Теперь уже старик покачал головой из стороны в сторону.

– Ты можешь их встретить, – ответил он, – но моим людям безразлично, где я. Когда становишься стар и беззуб и не в силах больше ни работать, ни охотиться, никто не позаботится о тебе, разве что какой-нибудь белый вроде тебя. Эту особенность твоего народа я никогда не мог понять. Он не отвергает своих стариков. Это необычная слабость для расы, столь кровавой во всём остальном, не правда ли?

– Да, – согласился Маккенна, – я думаю, ты прав.

Молчание воцарилось снова, и теперь жестокая мощь солнца начинала ослабевать. Но старик больше уже не видел ясным взором выжженную и печёную землю, которую любил.

– Скоро вечер, – проговорил он, – а зовут меня Энх. Ты знаешь, что это значит, Маккенна? Луговая Собачка.

– Что ж, Энх, – ответил Маккенна, – верно, близится вечер. Солнце почти село за жёлтыми горами. Скоро оно уже не будет к тебе таким свирепым. Ночной воздух оживит твои силы. Мы продолжим путь. Я знаю, как лучше всего добраться до Хила-Сиги. Если нам повезёт, мы будем там к рассвету. Что ты на это скажешь, Луговая Собачка?

Воцарилось молчание, затем старик промолвил:

– Ты знаешь, что я скажу на это. Я слышал речь человека, проведшего без воды два-три дня, то есть безумную речь, и ты сам знаешь, что она безумна.

– Ладно, – сказал Маккенна. – Я вижу, что ты не боишься.

– Нет, ничуть. Я прожил долгую жизнь и не однажды встречался со смертью. Но мне хочется сделать для тебя то, что у меня на уме, и сделать это сейчас, прежде чем погаснет последний свет дня. Пор фавор,[2] приподними меня, сынок, и подай мне заострённую палочку, чтобы я смог нарисовать кое-что на песке.

Маккенна продолжал сидеть неподвижно.

– Это ты утратил разум, старик, – проговорил он. – Для чего мне твои рисунки на песке? Не трать сил, отдохни. Я не оставлю тебя.

– Нет, я хочу нарисовать для тебя эту картинку, слышишь? Я хочу ещё, чтобы ты запечатлел её в своей памяти. Я прошу тебя об этом; я хочу, чтобы ты запомнил её, и когда меня не станет, чтобы ты отправился туда и поглядел на это место собственными глазами. Обещаешь?

– Мне не нужна эта картинка, старик. Мне более чем достаточно твоей благодарности. Я рад был перенести тебя сюда, в тень, поближе к воде. Заслуга невелика.

– То была величайшая услуга, – ответил собеседник. – Принеси же мне палочку и приподними меня, как я просил.

Маккенна понял, что умирающий патриарх-индеец твёрдо вознамерился выполнить задуманное: начертить на песке какую-нибудь языческую нелепицу в знак неоплатной признательности; и поэтому он взял палочку и передал старику, приподняв его так, чтобы тот смог водить ею.

Старик собрал все силы для этого предприятия, обретая последнюю ясность ума и зрения. Он чертил быстро, но не беспорядочно. Казалось, он не стоял теперь на закате последнего дня своей жизни, а всего лишь беседовал с надёжным товарищем за ужином у костра, который оба оставят позади и ускачут прочь, едва взойдёт луна. Маккенна был поражён размахом и точностью карты, которая вырисовывалась у ручья на гладком красном песке. Всего за несколько секунд старик-апаче изобразил горы, перевалы, тропы, источники и всё остальное. Всё это расположилось на его песчаном холсте словно прекрасная живопись, и Маккенна поспешно проговорил – даже не без чувства ужаса:

– О, да я же знаю этот край: он лежит к северо-западу от старого форта Уингейт, что в Нью-Мексико. Я вижу Чакра-Месу. Вот каньон Чако. А это – Дьяволов перевал? Да, узнаю, это он. И руины Кин-Иен. Горы Часка. Поразительно.

Старик был доволен. Но тут же он сделал знак поспешить, и голос его зазвучал прерывисто.

– Хорошо, я надеялся, что ты его узнаешь. Теперь, пожалуйста, сотри всё это. Сначала, однако, скажи – видишь ты вот это место, куда я указываю палочкой? Здесь, за тремя пиками Чакра-Меса, за Часками и каньоном Чако?

– Да, конечно. Ты нарисовал два пика Сахарная Голова. Они появляются чуть дальше с севера.

– Да, лос дос пилонсийос[3]. Это очень важно, сын мой. Ты хочешь сказать, что с помощью этой карты сможешь найти сдвоенные пики? Да? Ты сказал «да»?

– Да, – кивнул Маккенна. – Я смогу их найти.

– Ты должен быть твёрдо уверен в этом, – настаивал его собеседник. – Эти два пика лежат в восьми днях пути от Нью-Мексико, то есть нужно ехать восемь дней по этой первой карте, что я нарисовал, до места, откуда ты впервые увидишь эти пики. Затем после этого нужно ещё пять дней, чтобы добраться до самого каньона. Так что постарайся, чтоб этот отрезок ясно закрепился в твоей памяти. Не стирай той карты с тропой, что ведёт к Сахарной Голове, пока не удостоверишься, что в силах пройти по ней.