Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 56)

Приведя в порядок волосы и устроив себе постель из одеял на дне пироги, Катафа легла, но не закрыла глаз. Она лежала, наблюдая за последним отблеском заката, затем сразу засиявшие звезды привлекли к себе ее взгляд, говоря ей о Таори, о голубых морских просторах, так внезапно отнятых у нее.

Жизнь на атолле подобна жизни на плоту, — со всех сторон необъятная ширь и море, а здесь, на Острове Пальм, девушка внезапно почувствовала себя заключенной в какие-то стены; леса, поднимавшиеся до вершины горы, угнетали ее душу; крошечная лагуна была чем-то слишком уж незначительным, и даже риф не походил на риф Каролины.

Керней вызвал в глубине ее ума непонятное враждебное отношение и почему-то казался ей теперь причиной всех ее невзгод. О Дике она почти не думала: подобно всем другим человеческим существам, он для нее значил очень мало.

У нее мелькнула мысль попытаться вывести свою пирогу из лагуны и снова вернуться к свободе, — единственному, что она любила, но это было безнадежно; одной ей справиться с этим делом было невозможно. Она попала в ловушку; это она ясно понимала.

Когда колдунье Джуан требовалась помощь Нанауа, божества с зубами акулы, у нее было несколько способов вызвать это божество. Одним из наиболее простых было вызвать его при помощи огня.

Девушка вспомнила это и решила уйти подальше, разложить большой костер и, подбрасывая в него топливо, повторять над ним заклинания, — ряд все одних и тех же слов, выражавших ее пожелание.

После этого обыкновенно что-нибудь да случалось: или желание исполнялось, или нет: божество Нанауа — очень капризное и упрямое, — так объясняла своим наивным слушателям хитрая Джуан. Но иногда оно было и милостиво и посылало долгожданный дождь, или лещи, покинувшие на время отмель, где они водились, возвращались назад по его приказанию. Иногда даже враг, смерти которого просило население через Джуан, умирал, — хотя, правда, он, как узнавала Джуан, но, конечно, держала это ото всех в тайне, — уже и до жертвоприношения был умирающим.

Катафа часто помогала колдунье разводить небольшие жертвенные костры в несколько сажен дров и знала этот ритуал во всех его подробностях, но до нынешнего дня это колдовство ее мало интересовало.

Быть может, Нанауа мог помочь ей убрать куда-нибудь этот остров или разбить его на куски, не повредив ей самой, или поднять его к небу, так же, как на ее глазах поднимал его мираж…

Катафа больше часа обдумывала этот вопрос, затем, решившись, легко выскочила на берег и, двигаясь бесшумно, как тень, приблизилась к дому. По звуку дыхания Кернея и Дика она поняла, что они спят, и теперь она могла взять коробочку спичек на маленькой полочке, освещенной лунным светом.

Девушка взяла спички, и когда она держала в руке эту странную коробку, дающую огонь, у нее зародилось желание, посланное ей, как она думала, самим Нанауа, — ей вдруг захотелось поджечь дом.

Казалось, это был лучший выход из ее тяжелого положения… Но вдруг она вспомнила о маленьких корабликах, стоявших на полке. Она не могла ясно рассмотреть их в царившем полумраке, но они несомненно стояли там, на своих полках, поставленные, чтобы защищать спящих, совершенно так как Джуан вешала над своей постелью засушенную человеческую руку.

Маленькие кораблики, сделанные руками спавших, спасли их от смерти… Девушка отвернулась от них и, отправившись к берегу, отвязала шлюпку и повела ее по направлению к рифу.

Как она и ожидала, она нашла здесь много топлива, а коробка со спичками не наделала ей никаких хлопот. Своими зоркими глазами, от которых не ускользала ни малейшая подробность, она тщательно следила за тем, как зажигались спички, и научилась с ними обращаться. Через минуту сложенные в кучу водоросли загорелись, и костер запылал.

Стоя у костра и подбрасывая в него все новые и новые запасы сухих водорослей, кусков дерева и пересохших остатков рыбы, трещавших и вспыхивавших, Катафа, прижав руки к своей юбочке, чтобы пламя не перебросилось на листья драцены, повторила заклинания Джуан и произнесла свою просьбу к Нанауа, божеству с зубами акулы, чтобы Остров Пальм был уничтожен и ей была возвращена свобода.

Час спустя, Катафа вернулась на остров, привязала шлюпку и, прикорнув на дне пироги, спокойно уснула, уверенная, что никто не видел ее жертвенного костра.

XVII. Неудавшееся наказание

— Послушай-ка, Дик, поменьше разговаривай с этой каначкой, — заявил Керней. — Она вела себя очень дурно…

— Что же она сделала, Керней? — спросил мальчик.

— Играла со спичками, — ответил матрос, находя более благоразумным воздержаться от подробностей, которые, наверное, навлекли бы на него поток бесчисленных вопросов со стороны Дика.

Они сидели за завтраком, и Катафа подошла к ним за едой и уселась поодаль.

В это утро, сидя под причудливой тенью деревьев, она была невыразимо прекрасна. Она пробежалась за мыс, покрытый кокосовыми пальмами, и выкупалась в лагуне и теперь, свежая после сна и купания, с красным цветком в волосах и сложенными на коленях руками, она сидела, не отрывая светящихся черных глаз от Кернея.

Но Кернею было не до того, чтобы обращать внимание на внешность девушки.

— Когда это она с ними играла, Керней? — поинтересовался мальчик, держа в пальцах кусок испеченного плода хлебного дерева.

— Это тебя не касается, — ответил Керней, — ешь свой завтрак и передай ей эту тарелку; а уж я ее проучу потом…

Он передал девушке тарелку, затем положил пищи и себе самому, и завтрак продолжался. Дик усердно жевал пищу, но время от времени украдкой поглядывал то на Кернея, то на Катафу.

Играть со спичками считалось тяжелым проступком, за который его два раза высекли, когда он еще был совсем маленьким. Он решил, что Керней высечет и девушку, и ожидал этого события с большим интересом и с тайным сочувствием к самому проступку и к совершившей его.

Но, окончив завтрак, вместо того, чтобы приняться за расправу, матрос попросту направился к шлюпке, сделав девушке знак следовать за ним. Он сел, взял в руки весла и, когда она вошла вслед за ним и осторожно расположилась на корме, отчалил от берега.

Они высадились на рифе; Керней пошел вперед, показывая дорогу и оглядываясь по сторонам, пока они не дошли до остатков костра.

— Вот, — сказал Керней, останавливаясь и указывая на пепел и обожженный коралл, — вот что ты наделала, да? Что заставило тебя разложить этот костер, а?

Хотя язык Кернея был ей столь же мало понятен, как голландский — китайцу, Катафа отлично поняла, в чем дело. Керней узнал, что она зажигала костер. Как он узнал об этом? Быть может, божество маленьких корабликов рассказало ему об этом?

Девушка, однако, ничего не ответила, и Керней продолжал все громче и гневнее с каждым словом:

— Зачем тебе понадобилось бродить по всему дому, когда мы спали, и брать спички? Я тебя проучу!

Он поднял стебель водоросли и замахнулся на Катафу. Она стояла совсем близко от него, и не попасть в нее было невозможно, и все же стебель ничего не задел. Девушка ловко и почти без движения отклонилась в сторону и затем пустилась бежать.

Возмущенный Керней принялся гоняться за Катафой по гладкой коралловой площадке, но это было равносильно попытке побить ветер, — девушка без всякого усилия перепархивала с одного места на другое, а он уже через несколько минут почувствовал себя совершенно измученным.

Отбросив свой хлыст из водорослей и обтерев лоб руками, он тут только заметил, что Дик наблюдал за ними с другого берега. Керней почувствовал, что разыграл из себя дурака.

— Ну, никогда больше не смей этого делать, — сказал Керней, грозя Катафе пальцем. — Если ты это сделаешь, даю слово, я буду опять гонять тебя хлыстом, пока ты не обежишь весь остров.

Он закивал головою, как бы в подтверждение этой ужасной угрозы, и повернул обратно к шлюпке, как вдруг его внимание привлек парус, далеко к югу, за сверкающей синевой моря.

Мертвый штиль окончился час тому назад, и легкий ветерок взбивал волны на бурунах. Корабль, наверное, простоял в виду острова всю ночь. Видели ли с него костер?

Затенив глаза рукою, Керней стоял и наблюдал за кораблем. Раздавшийся в лагуне плеск заставил его обернуться. Катафа бросилась в воду, не сняв даже свою травяную одежду, и плыла обратно к берегу, очевидно, боясь возвращаться с ним в шлюпке. Керней с минуту наблюдал за тем, как она плыла, затем взгляд его снова устремился на корабль.

Теперь уже было ясно видно все судно и его квадратные паруса. Да, оно подходило к острову! Войдет ли оно в пролив? Китоловное ли это судно, или торговое судно, нагруженное сандаловым деревом, или еще какое?

Нет, корабль направлялся не к проливу, а хотел пройти вблизи острова с северной стороны.

Корабль был уже почти на одной линии с матросом, в четверти мили расстояния от берега. Керней мог рассмотреть кипучую жизнь на его палубе, матроса, взбиравшегося по выбленке…

При виде полосатых рубашек и давно знакомой и уже позабытой толпы, палок и веревок, окрашенной в белый цвет палубы и надутых парусов Керней забыл спокойствие и счастье, которые он открыл на острове, и ему так захотелось снова увидеть людей, что он подскочил высоко в воздухе, вскинул руки вверх и завопил, как безумный.

Керней вдруг увидел блеск длинной медной пушки, полосу дыма, заклубившегося над самым морем, и грохот выстрела потряс риф.