Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 25)

Какая это была удручающая комнатка! И такая чистая, как будто никто никогда не пользовался ею. На камине стояла модель корабля под стеклянным колпаком; около были разложены раковины; на стене висели картины на морские темы, — словом, все было как полагается в жилье старого моряка.

Из последней комнаты доносился шорох, доказывавший, что там готовятся к его приему. Сквозь дешевую тюлевую занавеску виднелся квадрат света, смутно воспроизводивший ее узор на противоположной стене. Внезапно на окне проснулась муха и принялась жужжать и биться о стекло, и Лестрэнджу вдруг неудержимо захотелось, чтобы пришли за ним.

Человек его темперамента неизбежно должен страдать от столкновения с жизнью, даже в самых счастливых условиях. Люди, с которыми свела его теперь судьба, были, несомненно, добрые люди. Самое объявление и весь вид посетителя могли бы пояснить им, что не время медлить, — а между тем его заставляли дожидаться, пока оправят постель и уберут склянки с лекарством, — как будто он способен был их заметить!

Наконец, дверь отворилась, и женщина сказала:

— Пожалуйте сюда, сэр.

На кровати, с громоздившимся под одеялом непомерно вздутым животом, лежал чернобородый человек. На одеяле были протянуты большие, деятельные, но бесполезные руки, — руки, жаждущие труда, но лишенные его. При входе посетителя он медленно повернул к нему голову.

— Вот тот джентльмен, Симон, — сказала женщина через плечо Лестрэнджа, после чего удалилась, затворив за собой дверь.

— Садитесь, сэр, — сказал капитан. — Не имею удовольствия знать вашу фамилию, но хозяйка говорит, что вы пришли насчет того объявления, которое подвернулось мне третьего дня.

Он взял лежавшую рядом с ним сложенную бумажку и подал ее посетителю. Это был трех летний Сиднейский Бюллетень.

— Да, — промолвил Лестрэндж, глядя в газету, — это мое объявление.

— Ну-с, — продолжал капитан Фаунтэн, — очень странно, что подвернулось оно мне всего лишь третьего дня. Три года кряду пролежало на дне сундука со всяким хламом, и так бы и лежало до окончания века, когда бы не то, что моя хозяйка принялась перетряхать сундук, а я вижу газету, да и говорю ей: — Подай-ка ее сюда! — Ведь человек, пролежавший, как я, восемь месяцев в постели с водянкой, готов читать, что попало! Работал я в китоловах сорок битых лет, и последний мой корабль был Морской Копь. Лет семь с лишним тому назад, один из моих матросов подобрал одну вещицу на взморье островка, — из тех островков, что разбросаны на восток от Маркизских, сошли мы тогда на берег запастись водой…

— Да, да! — перебил Лестрэндж. — Что же такое вы нашли?

— Хозяйка! — рявкнул капитан голосом, от которого затряслись все стены.

В дверях показалась женщина.

— Достань мне ключи из кармана брюк.

Брюки висели на стенке кровати, словно дожидаясь, что их сейчас наденут. Женщина достала вязку ключей, и он долго возился, пока выбрал один из них. Потом передал его жене, указывая на стоявшее напротив бюро.

Она, очевидно, знала, в чем дело, так как сейчас же отперла ящик и достала перевязанную бечевкой картонку, которую и вручила ему. Он развязал бечевку и вынул из картонки детский чайный сервиз: чайник, сливочник, шесть тарелочек; на каждом из этих предметов был нарисован цветочек анютиных глазок.

Это была та картонка, которую Эммелина вечно теряла, и потеряла безвозвратно, в конце концов.

Лестрэндж закрыл лицо руками. Он узнал эти вещицы: Эммелина однажды показала их ему в порыве откровенности. Они пришли к нему с вестью с беспредельного океана, всю ширь которого он тщетно исколесил в поисках, и тайна их появления потрясла и уничтожила его.

Капитан расставил вещицы на развернутой на постели газете и вынул ложечки из папиросной бумаги. Потом пересчитал их, как бы сдавая в них отчет, и также положил на газету.

— Где вы нашли их? — спросил Лестрэндж, все еще не открывая лица.

— Лет семь с лишним назад, — начал капитан, — пристали мы, чтобы запастись водой, к одному островку к югу от экватора. Среди китоловов он зовется островом Пальмы, — из-за пальмы, которая растет у входа в лагуну. Один из матросов нашел эту штуку в шалаше из сахарного тростника, который люди, кстати, разнесли, потехи ради.

— О-о-о! — простонал Лестрэндж. И никого, — ничего там не было, кроме этой коробочки?

— Люди говорили, что ни слуху ни духу, и что шалаш, очевидно заброшен, мне самому недосуг было высаживаться.

— Как велик остров?

— Да порядочный-таки. Туземцев там нет. Я слыхал — что остров этот табу, по какой-то прихоти дикарей. Так или иначе, вот моя находка. Узнаете вы ее?

— Узнаю.

— Странно, что она попалась мне, — продолжал капитан, — странно, что вы выпустили объявление, а ответ на него все время валялся с моим скарбом: но такова уж жизнь!

— Странно! — повторил тот. — Это более чем странно…

— Возможно, конечно, — продолжал капитан, — что они где-нибудь скрывались на острове, возможно, что и теперь они находятся там, без вашего и моего ведома.

— Они там, — отвечал Лестрэндж, уставясь на игрушки, словно читая в них скрытую весть. — Они там. У вас имеется положение острова?

— Как же. Хозяйка, подай сюда мой шканечный журнал!

Она достала из бюро толстую засаленную книжку и подала ему. Он нашел страницу и прочел долготу и широту.

— Я сделал заметку в тот же день, — вот она: «Адамс притащил на борт коробку с детскими игрушками из покинутого шалаша, который люди разметали, и продал мне ее за рюмку вина». Плавание продолжалось еще три года восемь месяцев; где тут помнить про находку? Зашли мы потом в Нантукет починиться, а затем снова в путь. В Гонолулу напала на меня водянка — и я вернулся домой. Вот и весь сказ. Толку в нем мало, но все же, как увидал я ваше объявление, подумал себе: посмотри, не выйдет ли чего.

Лестрэндж пожал ему руку.

— Вы видели, какую я предложил награду? — сказал он. — У меня нет с собой чековой книжки, но не позже; как через час, чек будет у вас.

— Ну, нет! — возразил капитан. — Если что из этого выйдет, я не прочь от маленького вознаграждения; но десять тысяч долларов за коробку в пять центов, — нет, я не из таковых!

— Я не могу заставить вас принять теперь деньги, — сказал Лестрэндж, не могу даже поблагодарить вас по-настоящему, — я сам не свой. Но когда все будет решено, мы с вами поладим…

Он опять закрыл лицо руками.

— Не сочтите меня слишком любопытным, — сказал капитан Фаунтэн, тщательно укладывая сервиз обратно, — но смею ли спросить, что вы полагаете предпринять?

— Я тотчас же найму корабль и примусь за поиски.

— Н-да, — поддакнул моряк, задумчиво заворачивая ложечки. — Так, пожалуй, будет лучше всего.

В душе он был убежден, что розыск останется бесплодным, но чувствовал, что Лестрэндж не успокоится, пока не получит неопровержимых доказательств.

— Вопрос в том, — продолжал Лестрэндж, — как мне скорее попасть туда?

— Думается, что могу вам помочь, — ответил Фаунтэн. — Вам нужна быстроходная шхуна, а если не ошибаюсь, таковая как раз теперь разгружается на пристани Селливана. Хозяйка!

Вошла его жена. Лестрэндж чувствовал себя как во сне, и эти люди, принимавшие участие в его делах, представлялись ему сверхчеловеческими благодетелями.

— Сходи посмотри, дома ли капитан Станнистрит.

Она вышла.

— Он живет несколько домов отсюда, — продолжал Фаунтэн. Лучший, моряк, когда-либо выходивший из Фриско[2], а Раратонга — лучший корабль, когда-либо плававший по морю. Владелец его — Мак Вити. О, он сдаст его самому сатане, лишь бы цена была хорошая!

Чего только он у него не возил: и свиней, и миссионеров!.. Подойдет вам Раратонга как нельзя лучше, — в том ручается Симон Фаунтэн; и если позволите, я, не сходя с постели, оборудую вам его и договорю людей, да подешевле, чем эти окаянные агенты! Не спорю, возьму с вас за комиссию, но меня интересует и самое дело…

В коридоре послышались шаги, и вошел капитан Станнистрит. Это был подвижной человек лет тридцати, с живыми глазами и приветливым лицом. Лестрэнджу он понравился с первого взгляда.

Дело сразу заинтересовало его.

— Пойдемте со мной на пристань, — предложил он. — Я могу сейчас же показать вам судно.

Пристань Селливана была недалеко. Раратонга, стройный и изящный, как видение, блистая белоснежными палубами, стоял у набережной, выгружая медный купорос.

— Вот мой корабль, — сказал Станнистрит, — груз почти весь уже выгружен. Как он вам нравится?

— Я беру его по какой угодно цене, — объявил Лестрэндж.

XLIV. На юге

Больной капитан так быстро повел дело, что уже десятого мая Раратонга вышел из Золотых ворот и пустилась в путь со скоростью десяти узлов.

Ничто не может сравниться с плаванием на парусном судне, в особенности больших размеров. Широкие паруса, бесконечно высокие мачты, тонкость, с которой улавливается и обращается на пользу малейший ветерок, — все это навеки остается в памяти. Шхуна — царь всех судов, а Раратонга была признанным царем всех шхун Тихого океана.

В первые дни они шли хорошо, потом ветер стал переменчивым, сбивая их с прямого пути к югу.

Кроме лихорадочного возбуждения, Лестрэнджа томила еще глубоко затаенная в душе тревога, как если бы тайный голос шептал ему, что детям угрожает какая-то опасность.

Противный ветер как бы раздувал эту тайную тревогу, подобно тому, как раздувает тлеющие уголья. Так продолжалось несколько дней, после чего судьба внезапно смилостивилась: бодрый попутный ветерок запел в снастях, и Раратонга жужжа пустилась по волнам, оставляя за собой расходящийся веером след.