Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 18)

Потом возник смутный вопрос, рождаемый не умом, а сердцем: где буду я тогда? Впервые в жизни он впал в раздумье; труп, устрашивший его пять лет назад, заронил безжизненными пальцами семена мысли в его мозгу, скелет привел их к зрелости. Перед ним во всей своей полноте встал факт всеобщей смерти, — и он признал его.

Долго простоял он неподвижно, потом со вздохом повернул к лодке и оттолкнул ее от рифа, не оглядываясь. Потом медленно отправился домой, держась поближе к берегу.

Даже глядя на него с берега, можно было бы заметить наступившую в нем перемену. Дикарь в лодке всегда настороже, — он весь глаза и уши. Дик же, гребя обратно, не смотрел вокруг: он думал и размышлял, дикарь в нем отодвинулся на задний план. Обогнув маленький мыс, пылавший цветом дикого кокоса, он оглянулся через плечо. У воды стояла фигура: это была Эммелина.

XXVIII. Шкуна

Они снесли бананы к дому и развесили их на сучке хлебного дерева, после чего Дик развел костер для ужина. После еды он отправился к месту, где привязывал шлюпку, и возвратился с частями сломанного дротика.

Эммелина сидела на траве, подрубливая кусок полосатой фланели. Другая полоса такой же фланели была надета на ней в виде шарфа. Птица прыгала перед ней, и ветер шевелил узорчатыми листьями хлебного дерева, трепетавшими вверху шелестом дождевых капель.

— Где ты это достал? — спросила Эммелина, глядя на конец дротика, который Дик бросил рядом с ней, чтобы сходить в дом за ножом.

— Там, на берегу, — ответил он, садясь и начиная прилаживать один кусок к другому.

Эммелина глядела на них, мысленно воссоздавая из них одно целое. Не нравилась ей эта вещь: такая острая и дикая с виду и окрашенная чем-то темным.

— Там, видно, были люди на том конце, — добавил Дик, критически разглядывая свой труд. На песке лежало вот это, и весь песок был разворочен.

— Какие люди, Дик?

— Не знаю. Я поднялся на холм и видел, как уходили их лодки, — далеко-далеко.

— Дик, — продолжала Эммелина, — помнишь тот шум вчера? Я опять слыхала его ночью, перед тем как зашла луна.

— Это они и были, — сказал Дик.

— А что это за люди?

— Не знаю.

— Это было ночью, перед тем как зашла луна: все стучало и стучало в деревьях; я думала, что это во сне, но потом поняла, что нет. Попробовала растолкать тебя, но ты слишком крепко спал; потом луна закатилась, но шум продолжался. Как они делали этот шум?

— Не знаю, — отвечал Дик, — но то были они, и оставили вот это на песке, и песок был весь разворочен, и я видал их лодки с холма, далеко-далеко.

— Мне казалось, что я также слышу голоса, — сказала Эммелина, — но я не была уверена.

Она впала в задумчивость, глядя как он скрепляет обе части зловещего оружия вместе, связывая их полосой той рыжеватой оболочки, которой бывают окутаны стволы кокосовых пальм. Соединив их необычайно ловко и быстро, он взялся за острие вблизи от конца и воткнул несколько раз в песок, после чего отполировал обрывком фланели.

Все это доставляло ему острое наслаждение. Дротик не годился для багра, так как на нем не было зазубрины; как оружие, он был для него бесполезен, ибо на острове не с кем было сражаться: все же это было оружие, и этого было достаточно.

Кончив возиться с дротиком, он встал, сходил в дом за багром и отправился к шлюпке, зовя с собой Эммелину. Они переправились на риф, где он мигом разделся и принялся колесить по берегу, с дротиком в одной руке и багром в другой.

Эммелина уселась у маленького прудка, дно которого было наполнено разветвлениями коралла, и, глядя в глубину, призадумалась, как задумываются перед горящим камином. Она просидела так довольно долго, когда Дик внезапно вскрикнул. Она вскочила на ноги и обернулась в ту сторону, куда он указывал рукой. Там она увидела поразительное зрелище.

С востока, огибая заворот рифа, подвигалась большая шхуна, и как была она хороша, плывя на всех парусах, с клубящейся у носа, подобной пышному белому перу, пеной!

Дик, с дротиком в руке, стоял и глядел на нее; он уронил багор и стоял неподвижно, как изваяние. Эммелина подбежала к нему и стала рядом. Ни он, ни она не проронили ни слова, глядя на подвигавшееся судно.

Оно было теперь так близко, что можно было рассмотреть все подробности, начиная с верхушки грот-мачты, всей пронизанной солнечным светом, и белой, как крыло чайки, и кончая перилами шкафута. На носу теснилась толпа людей, разглядывая остров и фигуры на рифе. Бронзовые от солнца и морского ветра лица, развевающиеся волосы Эммелины, сверкающее острие дротика в руке Дика, — все это, вместе взятое, составляло идеальных дикарей, если глядеть на них с палубы шхуны.

— Они уходят, — проговорила Эммелина с долгим вздохом облегчения.

Дик не отвечал; с минуту он еще простоял, не говоря ни слова, потом, убедившись, что корабль точно отдаляется, начал как безумный метаться взад и вперед по берегу, с криком махая руками, как бы призывая его возвратиться.

Мгновение спустя, с ветром донесся слабый крик; подняли флаг и спустили его, словно в насмешку, после чего судно продолжало путь.

Дело в том, что капитан одну минуту готов был причалить, не будучи уверен, кто такие люди на рифе, — дикари ли или жертвы кораблекрушения. Дротик в руке Дика решил в пользу предположения, что это были дикари.

XXIX. У подножия «Каменного Человека»

На ветках хлебного дерева теперь сидело две птицы: Коко взял себе подругу. Они свили гнездо из кокосовых волокон, из хворостинок и травы, — словом, из всякой всячины, не исключая даже частиц листьев с крыши. Птичье грабительство, созидание гнезд, — что за прелестные это подробности в великом эпизоде весны!

Здесь никогда не цвел боярышник, царило вечное лето, а между тем дух Мая веял точно так же, как веет в какой-нибудь деревне Старого Света. То, что происходило на дереве, очень интересовало Эммелину.

Все делалось там, как положено природой и как испокон века исполняется птицами. Сквозь листву просачивались всевозможные курьезные звуки: воркованье и кудахтанье, шелест развертывающегося веера, звуки ссоры и звуки примирения. Иной раз, после ссоры сверху медленно спускалось голубое пушистое перо и замирало на крыше, либо сдувалось оттуда ветром на траву.

Однажды, спустя несколько дней после появления шхуны, Дик собрался в лес за гуявами. Все утро он просидел над плетением корзины для них. В цивилизованном мире он был бы инженером и строил бы мосты и суда, и, кто знает, был ли бы он от этого счастливее?

Полдневный жар уже спал, когда он двинулся в путь с Эммелиной по пятам, неся на плече корзину, привешенную к палке. Место, куда они направлялись, всегда внушало девушке смутный ужас, и ни за что она не пошла бы туда одна. Дик наткнулся на него во время своих блужданий по лесу.

Они вступили в лес и миновали небольшой колодец, с дном из тонкого белого песка и бахромой папоротников вокруг. Оставив его направо, они погрузились в самую глубь леса. Подвигаться было нетрудно, так как между деревьев пролегала тропа, как если бы здесь давным-давно была проложена дорога.

Поперек тропы перекинулись легкие лианы. Китайская роза пламенем пылала в тени. По сторонам высились хлебные деревья и кокосовые пальмы.

По мере того, как они подвигались, лес становился гуще и тропа слабее обозначенной. Внезапно, после крутого поворота, тропа заканчивалась у долины, устланной папоротниками. Это и было место, внушавшее неопределенный ужас Эммелине. Одна сторона долины была сплошь застроена террасами, сложенными из таких огромных глыб камня, что трудно было понять, как могли их одолеть древние строители.

Вдоль террас росли деревья, протискивая свои корни в скважины глыб. У подножия их, слегка наклонившись вперед от оседания почвы, стояла грубо высеченная из камня фигура футов в тридцать вышины, — таинственное с виду изваяние, казавшееся самым духом этого места. Фигура и террасы, долина и самые деревья, — все это вселяло в сердце Эммелины глубокое любопытство и смутный страх.

Когда-то здесь были люди: порой ей чудились темные тени среди стволов и слышался их шепот в шорохе листьев. Жуткое это было место, даже среди бела дня. По всем островам Тихого океана, на тысячи миль вокруг, попадаются подобные памятники древности.

Все эти места поклонения бывают на один лад: большие каменные террасы, массивные идолы, уныние, притененное растительностью. Все это говорит об одной общей религии и времени, когда Тихий океан был материком, медленно погрузившимся в море с течением веков и оставившим снаружи вершины гор в виде островов. В этих местах чаща гуще обыкновенного, что говорит о прежних священных рощах. Идолы огромны, лица их смутны: бури, солнце и дожди веков набросили на них завесу. Сфинкс — незамысловатая игрушка по сравнению с этими статуями, иные из которых имеют до пятидесяти футов вышины и сооружение которых окутано непроницаемой тайной, — боги исчезнувшего навеки-веков народа.

«Каменный Человек», — так прозвала Эммелина идола долины, и когда ей не спалось ночью, она всегда представляла себе, как он стоит один под светом луны или звезд, уставившись прямо перед собой в пустоту.

Представлялось, будто он вечно прислушивается. Глядя на него невольно хотелось также прислушаться, и тогда вся долина погружалась в сверхъестественную тишину. Нехорошо было оставаться с ним наедине…