Генри Олди – Сильные (страница 170)
– Я лучше! Идем!
Позже, вспоминая мерзость, свидетелями которой мы стали, я сообразил, что боотуры просто не могли взять в толк, как вести себя с гостьей. Боотурша? Ишь, диковина! И что с ней прикажете делать? Кумыс пить? Силами меряться? А вот залезть на такую, небось, хорошо будет! В головах варилась каша – бурлила, вскипала, лезла наружу насмешками и непристойностями.
– Идти? – спросила гостья. – С вами?
– Да!
– Зачем?
– За тем!
– За этим самым! За самым лучшим!
– Бороться станем, хыы-хык!
– Мой верх будет, я на тебя залезу!
– А твой верх – ты на меня!
Кто-то не выдержал, шагнул вперед:
– Человека-мужчину хочешь? Настоящего?
И ухватил гостью за грудь.
Никогда раньше я не видел, чтоб расширялись так быстро. Миг, и над похабником выросла гора, с головы до ног закованная в броню. Кольчуга со сверкающим зерцалом, островерхий шлем, латные рукавицы… Пощечина отшвырнула неудачливого жениха к пригорку, где сидел Нюргун, и я расслышал знакомый, очень знакомый хруст. С таким звуком сломалась шея Омогоя от затрещины Мюльдюна-бёгё. Помните? Мне не требовалось подходить к жертве боотурши, проверять, дышит ли.
Мертвец, он и есть мертвец.
Усыхала незнакомка дольше, с явной неохотой. Будто намекала: кто еще желает?
– Бешеная!
– Кыс-Илбис[144]!
– Одержимая…
Окажись здесь Буря Дохсун или Тонг Дуурай, все могло бы сложиться иначе. Эти бы не отступили. Но оставшиеся боотуры… Слабаки, презрительно бросил бы покойный Уот, и был бы прав. У слабаков хватило ума не ввязываться в битву, позорную при любом исходе. Они сочли за благо поспешить прочь. Лишь какой-то бедняга айыы бродил поодаль, на безопасном расстоянии – ждал коня, припозднившегося со скачек.
И тут Нюргун встал. Он вставал долго, очень долго, хрустя коленями и затекшей спиной. За ним валилось в бездну солнце: косматое, багровое. Кровь текла по клыкам далеких гор, к аласу ползли летние, тяжелые на ногу сумерки. От Нюргуна к боотурше протянулась длинная тень. У тени имелось свое собственное черное сердце. Оно билось в такт сердцу, рвущемуся на свободу из тесной человеческой груди, и Нюргуну приходилось удерживать сразу две пульсирующих дыры.
– Ты!
Палец гостьи указывал на Нюргуна. Их разделяла треть полета стрелы, но казалось, что боотурша стоит в шаге от моего брата, и ее палец вонзается прямо в Нюргунову грудь.
– Ты! Ты никто!
Нюргун молчал.
– Тебя нет! Есть только я!
Нюргун пожал плечами. Нет, есть – что с того?
– Я – Нюргун! Я!
Нюргун молчал.
– Биться! Хочу биться! С тобой!
– Завтра, – сказал Нюргун.
– Сегодня!
– Нет, завтра. Люблю.
Я не понял, что он любит. Битвы, что ли? Мы тащились за Нюргуном, бредущим к дому, я всё хотел спросить, что он любит, да так и не посмел, а женщина осталась стоять на поле для праздников.
На закате она ждала рассвета. Ей позарез нужно было завтра.
Песня четвертая
1. Дела семейные
В доме нас ждал этот самый. Ну, этот. Я все время забываю нужное слово.
– Сюрприз! – сказала мама.
Да, точно, сюрприз.
Стол был накрыт, но пустовал без еды. Брусничный отвар в глиняном кувшине, кисляк в плошке, дюжина чашек, и всё. Зато народу в трапезной собралось – ой-боой! Как на свадьбу или, тьфу-тьфу-тьфу, на поминки. Чего я плююсь? Это вы мне ответьте, чего тетя Сабия вечно плюется через левое плечо, когда говорит о хорошем, а случалось, и о нехорошем! Скажет и плюется… Эту заразу я от нее подхватил. Вон она, тетя Сабия. И лицо у нее не свадебное, нет.
Думаете, чего мне поминки на ум пришли?
– Садитесь, – предложила Умсур. – Умаялись, небось?
– Ты когда прилетела? – спросил я. – Давно?
– С конями. Я над Вороном кружилась. Не заметил?
– Белое на белом? Тебя, когда ты стерх, в облаках и не разглядишь!
– А чего ты такой красный?
– От смущения. Сестру не приметил…
Ага, еще и от вранья. Мы, боотуры, на Ворона с Громом пялились, на схватку коней – явись в небе огненный змей, и того проморгали бы!
– Мама на тебе прилетела? – сдуру брякнул я. – Верхом?
Умсур выразительно постучала согнутым пальцем по голове. В смысле, да расширится она!
– Я с Мюльдюном, – объяснила мама. – Ворон чужого вороного приметил, и сразу вдогон. Бегут, дерутся. Умсур за ними, на крыльях… А тут Мюльдюн, с облаком. Он меня и подвез.