Генри Олди – Книга Тьмы (сборник) (страница 87)
Падали на асфальт полные и пустые сумки.
Падали отдельные продуктовые банки и пакеты.
Падали споткнувшиеся о них люди. Падали, чтобы тут же оказаться затоптанными слепыми, безжалостными в своем страхе ногами…
Вскоре возле магазина никого не осталось — лишь несколько избитых, истоптанных бедолаг ползали среди растерзанных тряпок, обрывков упаковок и продуктов. «Учительница» с разбитой головой попробовала встать, но тут же повалилась в объятия к бывшей противнице — больше ей встать не пришлось…
Калека со стоном потянулся к протезу, быстро опухающие подбитые глаза мешали ему рассмотреть пространство вокруг себя. Дрожащая рука дотянулась до чьего-то тела и отдернулась, снова пришла в движение… На противоположной стороне улицы с треском захлопывались окна зевак-одиночек, наблюдавших за дракой.
Из разбитой витрины, перешагивая зубья битого стекла, появился констриктор, отпихнул с дороги буханку хлеба с застрявшим в ней каблуком-шпилькой и тяжело зашагал по захламленному тротуару.
— Господа… товарищи… граждане… — залопотал разбитыми губами уже почти ослепший калека. — Помогите же мне… Помогите, люди!
Он с мольбой вознес руки к небу и наткнулся на нечто живое и движущееся, с которого капало что-то мокрое и теплое.
Констриктор не умел удивляться — мало ли почему жертве захотелось облегчить ему работу…
— Люд… — заткнулся шепот калеки.
Альбина захлопнула дверь, дважды повернула ключ в замке и внезапно обмякла, прижимаясь спиной к косяку.
— Вот мы и дома…
И не узнала собственный голос.
Тихий согласно кивнул. Теперь, когда опасность ненадолго отступила, к нему почему-то пришел страх. Собственно, страх с самого начала был при нем, он жил в его душе годами, и, когда катастрофа наступила, этот человек всего лишь временно загнал его куда-то вглубь — бороться с этим чувством у него не было времени. Когда надо действовать — не до страха, так он считал и, похоже, оказался прав. Зато теперь ему пришлось отвернуться, чтобы Альбина не увидела выражение, возникшее у него на лице.
— Мне не нравится ваша квартира, — брякнул Тихий, быстро пробегая взглядом по комнате. — Кстати, вы умеете лазить по водосточным трубам?
Это тоже было приемом против страха — говорить о чем угодно и что угодно, только бы не молчать. Впрочем, разглагольствовать впустую он не умел и не любил, а потому сходу определился в теме.
— Не знаю. — Альбина растерянно заморгала, стараясь увязать воедино обе части его высказывания. Увязываться они не желали. Может, этот человек и впрямь сумасшедший? — Почему не нравится?
Тихий заставил себя улыбнулся и повернулся к ней. В самом деле, обычно квартира Альбины всем нравилась, и девушка приложила немало усилий, чтобы обставить ее на свой вкус. Мебели здесь было немного: круглый столик, диван и пара кресел, прислонившихся спинками к серому, в разводах ковру. Небольшой пейзаж, нарисованный на холсте очень вытянутого формата на противоположной к входу стене, окружали восковые листья хойи, почти полностью закрывшие серебристые обои и оплетшие заодно книжную полку. Комната выглядела пустоватой, но эта пустота придавала ей особое изящество и элегантность — самый придирчивый взгляд не нашел бы, что здесь можно убрать или добавить, даже высокая изящная ваза на столике и будто бы небрежно подоткнутый край белой занавески являлись неотъемлемыми штрихами в законченном рисунке интерьера, лирического и строгого одновременно. Рудольф приходил от ее комнаты в восторг, друзья одаривали комплиментами, приятельницы завидовали — но никто и никогда не говорил Альбине, что эта комната может не нравиться.
— Здесь очень мило, — пояснил Тихий, — но если сюда ворвется вот такой больной, — он подошел к окну и перегнулся через подоконник, — выбираться придется по водосточной трубе, а она здесь держится на честном слове. Двоих ей точно не выдержать… Да и балкончик того гляди завалится вниз. — Он вернулся в комнату и присел в ближайшее кресло. — А вообще удивительно. Вы так запросто пригласили меня к себе… Прямо в пижаме. Вы же меня совсем не знаете…
Альбина внимательно посмотрела на Тихого, словно увидела его впервые.
Что он этим хотел сказать? Угрожал? Просто удивлялся? Прочитать что-либо по его лицу было невозможно: Тихий усмехался привычной и деланной улыбкой, тогда как его глаза печально смотрели мимо Альбины, и в них затаилась тоска.
Последнее все и решило.
— А что мне терять? — вполголоса проговорила она. — Я и так слишком многого боюсь. Боюсь тишины, темноты, одновременно покоя и кошмаров… Боюсь жизни. Но почему-то совсем не боюсь вас. Если бы вы хотели причинить мне зло — у вас было для этого достаточно времени. Что вы вообще можете — убить, изнасиловать? После всего, что мы сегодня видели… — Она не договорила, просто покачала головой. Слезинка блеснула в уголке ее глаза, но тут же исчезла, сброшенная тыльной стороной ладони.
— Бывает… — хмыкнул Тихий, присаживаясь возле кресла, где успела устроиться девушка, на корточки и глядя на Альбину снизу вверх. — А вы красивая… Знаете это?
Альбина знала, но ей сейчас менее всего на свете хотелось выслушивать комплименты от человека почти незнакомого, да еще в такой нелепой ситуации… если катастрофы вообще можно назвать нелепыми.
— Не надо, — замотала она головой. — Я прошу…
— Хорошо, не будем, — не стал спорить Тихий. — Давайте лучше подумаем, что делать в случае нового нападения. Я не очень-то полагаюсь на эту водосточную трубу… Ее явно создали для других целей. Веревка у вас есть?
— Да, — рассеянно подтвердила Альбина, — в коридоре кладовка. Нижний ящик…
— Хорошо, пойдет на страховку. Вы, в случае чего, полезете первая. Может, и доползете…
— А вы?
— А что — я? — рассмеялся он мелким смешком. — Я как в том анекдоте: возьму тяпку, зацеплюсь за край балкона и повисну.
«А Рудольф лазит по горам… то есть по ледникам, но ведь это одно и то же?» — тупо вспомнила Альбина.
На перила балкона присели два голубя, и один из них принялся громко ворковать.
— Какую тяпку? — спросила девушка. — Я не понимаю…
— Обыкновенную, садовую. Я же сказал — это из анекдота. Если он в меня вцепится, то я его — тяпкой, тяпкой!
— Так вы же оба упадете, — захлопала ресницами Альбина.
На этот раз Тихий развеселился по-настоящему.
— Да вы и впрямь устали, — сказал он, переведя дыхание. — В этом-то и весь анекдот.
— Все равно не понимаю… Откуда у меня возьмется тяпка?
— Ладно… — Тихий уже понял, что развеселить девушку будет непросто. Смехотерапия доступна не всем, и если сам он смог окончательно совладать со своим страхом, для воздействия на Альбину стоило поискать другие методы: — А валерьянка или пустырник у вас есть?
— Есть. Только она на меня уже не действует. Я же не знала, что может случиться такое, — по-детски жалко сообщила она. — А сильные транквилизаторы я не пью. Из принципа.
— Грустно… А что вообще у вас есть? Ну, к примеру, охотничий нож или просто большой, разделочный найдется?
Альбина на секунду задумалась, потом отрицательно покачала головой.
— Нет, большие ножи мне никогда не были нужны… Да я и боялась брать их в руки.
Она смутилась, словно чувствуя себя виноватой перед гостем за свою непредусмотрительность. Квартира, водосточная труба, теперь — нож…
«Бедный ребенок из благополучного мира…» — ласково посмотрел на нее Тихий.
— Ну хорошо, задание для двоечников: где у вас утюг? Уж он-то, думаю, найдется?
— Утюг? — поразилась Альбина. — Да. А что еще?
— Ничего. Хотя мне еще пригодилась бы швабра и… пожалуй, мне надо переодеться, хотя просить об этом я просто не осмелюсь.
— Ну почему же! — живо возразила Альбина, бросая взгляд в сторону шкафа, и тут смутилась по-настоящему: висящая там мужская одежда, спортивные брюки и свитер, принадлежали Рудольфу.
«А я и не подумал, что она может жить не одна, — ощутил неловкость Тихий. — Да, поотвык я от нормальных людей…»
«Руди… Как я ему все это объясню?» — ужаснулась Альбина, и по выражению ее лица Тихий понял, что невольно помог ей окончательно взять себя в руки — иначе вряд ли девушку стали бы волновать такие пустяки.
Человек может привыкнуть ко всему. К горю. К счастью. К чрезвычайным происшествиям и катастрофам. Как только первичный шок, вызванный страшным известием, прошел, для большинства жизнь вернулась в свою колею. Что же касается полковника Хорта, то ему и вовсе не требовалось ни к чему привыкать.
Больше всего на свете Хорт любил четкий порядок — не столько в узко бытовом смысле этого слова, сколько как желательный атрибут мироустройства в целом, и понимал он его прежде всего как то, что иерархичность в обществе должна быть разумной, а дисциплина — жесткой. Как в армии — если бы ее можно было очистить от занимающих высокие командные должности идиотов со связями и разнокалиберного жулья, кучкующегося вокруг распределения материальных ценностей. Кроме того, полковник любил себя и свою работу, и сложно сказать, что именно нравилось ему сильнее: и порядок, и работа, и он сам сливались в его собственном представлении в некую единую неразрывную систему. Порядок был для него таким же необходимым условием, как наличие воздуха, воды и пищи; работа помогала ему это условие создавать — мог ли он существовать без них? Поэтому-то полковник относился к своему делу с удивительной честностью и поэтому-то его уважали как принципиального и серьезного человека.