Генри Олди – Книга Тьмы (сборник) (страница 75)

— Мне на вокзал, — сказала Нина.

Водитель длинно посмотрел на нее; выражение его лица оставалось неразличимым во мраке.

Тогда она сделала над собой усилие и рассмеялась.

— Чего думаешь, дядя? Заплачу по счетчику вдвое. И учти, у меня все счета погашены!

Таксист решился.

По пустому, темному городу, пробивая его светом фар, они выбрались на трассу; часы у Нины на запястье показывали четыре пятнадцать. На дорогой протянулись провода высоковольтной линии — беззвучные. Пустые.

— Только скорее, — попросила Нина. — Только скорее, дядя, я опаздываю!

Водитель снова на нее покосился, но скорость добавил. Трасса была пуста, и «копейка», подпрыгивая на выбоинах, неслась почти по самой осевой.

— Скорее!

Миновали щит «Добро пожаловать в Загоровск!» — оставили его позади. Нина закусила губу; еще через десяток километров, почти в четыре тридцать, дорога и высоковольтная трасса разошлись в разные стороны. Столбы с линейкой проводов ушли налево, туда, где на холме едва виднелось здание подстанции. Дорога свернула направо, и впереди показался свет на железнодорожном переезде.

Тогда Нина разрыдалась, пугая водителя. Она рыдала от радости избавления; она лила слезы, оплакивая злую судьбу, второсортность и одиночество, которые продлятся теперь вечно. Единственное существо, способное ценить и любить ее, оказалось чудовищем в электрической сети; тот, кого она назвала Светом, должен был навсегда исчезнуть этой ночью — она надеялась на это и боялась этого, и, оплакивая Электрика, выла в ночном такси — по-волчьи и по-бабьи.

Телефон звонил и звонил; Нина долго не могла сообразить, где она находится. Это дом, сладостный дом, родная квартира, разобранный чемодан посреди комнаты, свет за окошком… Ну и дорожка была, бр-р… Который час?

Телефон не уставал. Приподнявшись на локте, Нина взяла валявшуюся на тумбочке трубку.

— Алло…

— Слава богу, — сказал шеф, и в его голосе была искренняя радость. — А то я уже нервничаю, честное слово.

— Чего нервничать? — сонно пробормотала Нина. — Со мной все в порядке…

— Ленку привезли, — серьезно сказал шеф.

Нина вздохнула сквозь зубы.

— Да, съездили вы… — Шеф тоже вздохнул. — Сплошные похороны. Договор подписывать они пока не будут — у них руководство новое еще не назначено… И — ты слышала — мэр в Загоровске дуба дал?

— Что? — Нина резко села на кровати.

— Да вот, этой ночью, уже есть в новостях… Током его убило, что характерно.

— О-о, блин, — тихо выдохнула Нина.

— Слушай, а это… что у них там с электричеством?

— Не знаю.

— Отдыхай, — помолчав, сказал шеф. — Похороны в понедельник, в десять.

— Приду.

Она дала отбой — и тут увидела сообщение на автоответчике. Звонили ночью: в это время городской телефон у Нины был автоматически отключен. Два часа ночи… Кто же это?

Внутренне собравшись, она нажала на красную мигающую кнопку.

— Нина Вадимовна! — прокричал сквозь помехи знакомый голос. — Это Лемышев, мэр… Не подключайте свой мобильник к сети! Слышите? Не ставьте трубку заряжаться! Уничтожьте аккумулятор! Слышите? Пожалуйста! Перезвоните мне! Скорее!

Короткие гудки.

Нина медленно повернула голову.

На тумбочке возле кровати лежал ее мобильный телефон. Черный шнур зарядного устройства торчал из розетки.

Нина подошла. Взяла трубку в руки. Телефон чуть нагрелся, аккумулятор был полностью заряжен…

Она выдернула шнур из розетки. Перевела дыхание. Пошла на кухню выпить воды…

И остановилась в прихожей.

Из-под запертой входной двери торчал яркий оранжевый прямоугольник.

Марина Наумова

Констрикторы

Дискотека чуть все не испортила. И не только потому, что среди переполнявших ее юнцов Рудольф почувствовал себя стариком, и не из-за его непонимания и неприятия современной музыки — дело было в самой Альбине. Не верилось, что девушка, совсем недавно шептавшая о любви дрожащими от смущения губами, могла смотреть на… нет, сквозь него вот так. Взгляд Альбины, обычно тонко реагирующий на любое его слово и даже интонацию то прищуром, то блеском, в какой-то миг потерял осмысленность, словно она была пьяна или под кайфом. Казалось, вся ее личность ушла в движение — ритмичное, жесткое, как у механической куклы…

«Да она ли это?» — поразился Рудольф, словно впервые видя свою подругу; нет, с сегодняшнего дня уже невесту. Он остановился, оглянулся, оценивая расстояние до выхода, и неожиданно потянул девушку к ступенькам, ведущим к пляжу. Альбина не сопротивлялась, но шла, как в полусне.

— Быстрее!

Лишь пройдя немного по песчаной дорожке и оказавшись между последними на берегу реки акациями и первыми колесами солнцезащитных зонтиков, Рудольф заметил, что Альбины напряглась, намереваясь высвободиться.

— Руди, что случилось? — В глазах девушки ожил огонек.

— Это я тебя хотел спросить. — Рудольф подозрительно разглядывал ей лицо. В неловком же положении он окажется, если отрешенность Альбины ему только примерещилась!

— Не понимаю.

— Ала, ты прости, но… — Он запнулся, стараясь подыскать для объяснения наиболее уместные слова. — Понимаешь, тебе это просто не идет. — При этих словах изящно изогнутые брови Альбины сдвинулись, сообщая о проглоченной, но тут же прощенной обиде. — Я не знаю, как тебе это объяснить, но эти танцы… они не для тебя.

— Я уже стара для них? Двадцать пять — не пятнадцать, ты это хочешь сказать? — с легкой горечью спросила она.

— Нет. Ты просто… серьезнее, что ли. Я ведь тебе говорил, что ты мне нравишься как раз за то, что не похожа ни на кого. А здесь… — Он развел руками.

— Ясно. — Альбина отвернулась.

Несколько секунд они молчали, только разноцветные отблески дискотеки, меняясь, тревожили тени на ее лице.

— Ты прости, если я сказал что-то не то, — тронул девушку за плечо Рудольф, несколько сбитый с толку ее реакцией.

— Да нет, все нормально. — На лице Альбины возникла и тут же пропала кривоватая усмешка. — Наверное, ты прав. Просто мне надоедает все время быть белой вороной. Слабость, да? Но я и не претендую на то, чтобы быть сильной. И мне тяжело видеть чужую укоризну, не понимая — за что… — Рудольф явно хотел что-то сказать, но Альбина жестом попросила не перебивать ее. — Я не должна была приводить тебя сюда… Глупая девочка Ала! Пожалей меня…

Рудольф молча притянул ее к себе, не замечая, как довольно она улыбнулась. Альбина предчувствовала, что еще немного — и он произнесет вслух какую-нибудь заезженную банальность вроде «Толпа всегда травит лучших». Она и сама недопонимала, почему его «умные» фразы вызывают у нее такое раздражение. Эта привычка Рудольфа была далеко не худшей из возможных — и все равно всякий раз у нее складывалась иллюзия, что и все остальные слова от такого соседства заражаются мерзенькой мелкой фальшью. Даже ее собственные.

— Идем, — предложил Рудольф, приглаживая длинные пепельные волосы.

— Хорошо. — Альбина вскользь, будто случайно, прикоснулась губами к его шее и по-детски хихикнула, стараясь окончательно отвлечь его от предыдущей темы. Ей было приятно находиться в такой близости от него, под защитой мужских рук; она любила всем телом ощущать реальность его присутствия; хочешь — задень коленом, хочешь — животом… Но обычно Рудольф даже дома старался выдерживать дистанцию: видно, срабатывали его начальственные привычки.

В обнимку они спустились к пляжу; удлинившиеся разноцветные тени и сполохи прыгали под ногами в такт оставшейся за спиной музыке. Навстречу по частично утопленным в песок бетонным ступенькам поднимался какой-то человек в футболке с рисунком восходящего солнца, и Рудольфа словно кольнуло изнутри: взгляд случайного встречного был таким же отрешенным, как и у Альбины пару минут назад.

«Вот еще один пришел искать забвения», — пронеслась в его голове одна из нелюбимых Альбиной мыслей.

И…

— А теперь — новинка сезона! — зазвенел сзади надрывно-веселый голос диджея. — Танцуют все! Веселей, ребята!

Новый ритм, простенький и задорный, как детская считалка, запрыгал под пластиковым куполом среди разноцветного мигания.

— Мы упадем в объятья сада. И больше ничего не на-а-до! — завопили колонки высоким, не то девичьим, не то детским голосом.

«Вот именно — и больше ничего не надо, — грустно повторил про себя Рудольф, помогая Альбине сойти с бетона на песок. — Ничего и никому… Куда же катится мир, если в нем думают только о забвении, только его и ищут: в музыке, в пустых фильмах? — Он поймал себя на том, что подбирает слова специально для доклада на комиссии, который наверняка когда-нибудь сделает. — В том, что молодежь называет иногда любовью. И, главное, я не вижу для всего этого объективных причин…»

Альбина не была телепатом, но этого и не требовалось, чтобы ощутить внезапно возникшую между ними тень отчуждения. «Ой-ой-ой! — пригляделась она. — Можно подумать, что он на собрании. Ну что я за дура, зачем привела его на дискотеку? Теперь ему может прийти в голову добиться ее закрытия…»

— Ты знаешь, Руди, — заслонила она ему дорогу, — можно, я тебе объясню, почему хожу танцевать? Ты ведь не станешь презирать меня за это?

— Ты о чем? — вздрогнул он, возвращаясь мыслями на пляж.