Генри Олди – Дверь в зиму (страница 31)
Кровь ударила в голову. Земля качнулась под ногами.
— Все будет хорошо, я знаю, — ее голос потрескивал от возраста, как дрова в печи. Шипел виниловой пластинкой, запиленной до полной ветхости. — Я точно знаю. И не спорьте со мной! Все будет хорошо, просто не сразу.
Она уходила, не оборачиваясь, не ожидая нашего ответа, согласия или протеста. Терялась, растворялась в толпе: сахар в бурлящем кипятке. А я глядел ей вслед, глядел, уже не видя старухи, и ждал, что она вернется, скажет еще что-нибудь, а может, отведет меня куда-то.
Куда?
Я пошел следом. Знал, что не догоню, не найду ее меж людей, и все равно пошел. Кофе? Бог с ним, с кофе. Я ускорял шаг, бежал мимо палаток, где поили чаем и раздавали горячий суп, мимо беженцев и волонтеров, местных и приезжих, огибал сумки, баулы, чемоданы, бездумно шарил глазами по черным витринам павильонов, где в мирное время меняли валюту, торговали пирожками, сигаретами, аксессуарами для мобильных телефонов; спотыкаясь, пересек трамвайные пути…
Мальчишка. Совсем мелкий, года три, наверное.
Он рыдал громко, самозабвенно. Утирал слезы кулаком, замолкал на краткий миг, набирал полную грудь воздуха — и снова заводил свой горький, отчаянный плач. Я присел рядом, зная, что этого нельзя делать. Иди прочь, кричал весь мой опыт. Не останавливайся!
— Потерялся? — спросил я.
Он сделал то, чего я боялся больше всего. Схватил меня за руку, изо всех своих невеликих сил сжал указательный палец незнакомого дядьки. Он тонул, а палец был единственным, что могло удержать его на поверхности темной беспощадной воды.
Зарыдал еще громче.
Меня накрыло. Накрыло так, как никогда в жизни.
— Все будет хорошо, — произнес я, не веря самому себе. — Маму потерял? Мама уже знает, уже ищет тебя. Вот, нашла, надо только чуть-чуть подождать. Совсем немножко, понял. Мама здесь, вот она…
Она вывернулась из-за киоска: встрепанная, красная, хватая воздух ртом.
— Антошка! Я кому велела стоять на месте!
Подхватила на руки, прижала: не оторвать.
— Ой, спасибо вам! Я на секунду отвернулась, а он… У нас вещи, рук не хватает: сумки нести, его держать! Только отвернешься, а он раз, и сбежал…
— Давайте помогу, — предложил я. — Где ваши вещи?
— Вон там, за киоском. Ой, спасибо вам…
— Куда нести?
— К церкви. Ой, я забыла… К святой Анне. А я вас точно не обременю? Такое время, страшно подумать…
— Нам по дороге. Несите Антошку, а я возьму вещи.
— Ой, у нас чемодан тяжелый…
— Ничего, он на колесиках. А сумка совсем легкая.
Забрасывая сумку на плечо, я увидел второго. Он стоял у входа в вокзал, на ступеньках, и что-то взахлеб твердил девушке с каменным лицом. Такие лица сейчас были у многих. Он говорил, говорил, не в силах остановиться, а девушка слушала, не перебивая.
Когда камень ее лица треснул, рождая улыбку, я подхватил чемодан — и, грохоча по плитке мостовой, потащил багаж за матерью и сыном.
Кутный
Кутный страдал.
Новые хозяева ему не нравились. Ну совсем не нравились. И на хозяев они не были похожи. Будь старые хозяева на месте, Кутный счел бы новых гостями. И относился бы как к гостям: так-сяк, глядишь, и убрались восвояси. Можно потерпеть, даже если переночуют.
Увы, прежние хозяева съехали. А эти заехали. Кто они теперь? Выходит, хозяева, никуда не денешься.
Беда началась зимой, когда загремело. До этого Кутный жил с хозяевами душа в душу. Они, правда, про Кутного не очень-то и знали. Да, хозяйка ставила в кухонный угол мисочку со сметаной, печеньем, а случалось, и со шкварками. Уважение, значит, оказывала. Делала она это не от сердца или хотя бы из опаски, а по привычке, в память о старой хозяйке, своей матери. Вот кто про Кутного все знал доподлинно! Это она, старая хозяйка, перевезла Кутного из деревни, где жила, почитай, всю жизнь, в новую трехэтажную домину, выстроенную зятем в городе, в престижном районе над водохранилищем.
Слова «престижный» Кутный раньше не знал. Выучил уже тут, подхватил как заразу.
«Кормилец-поилец, — сказала старая хозяйка, переезжая, — приходи на новое место! Не погнушайся! Хлеб кушай, нас слушай!» И сыпанула крошками от сдобной булки через левое плечо.
А Кутный что? Он и пошел, с превеликой радостью.
Померла старая хозяйка. Три года в зятевом доме прожила на всем готовом — и померла. Иной сказал бы, от счастья, а Кутный знал, что от сердца. Она бы и три года не выдюжила, да Кутный ночами ей в ухо дышал, подбадривал.
Вот дочка мисочку и ставила. Не то для Кутного, не то для мамаши. Ладно, мы не гордые.
Время шло, бежало, летело. Лет двадцать, что ли, после переезда? Тридцать? У Кутного со временем отношения были простые: время не замечало его, он не замечал время. Вот день, вот ночь. Топят батареи, выходит, зима. Окна нараспашку — лето. Ну и ладно. Одно за другим — это и называется: время. А потом загремело, ухнуло, и косматые шары из огня упали на город. Раз упали, два, три. Дальше чертов дождь зарядил подряд, не утихая. С шарами Кутный ничего поделать не мог. Он и так старался, как умел: берёг оконные стекла. Те всё норовили разбиться, брызнуть осколками от злобного грохота. Одно, правда, не уберег, в спальне на втором этаже.
Жалко.
Когда хозяева не выдержали — подорвались с места, погрузились в машину да и уехали — Кутный сразу почуял неладное. Они, бывало, и раньше уезжали, но всегда возвращались. А тут иначе ехали, плохо: будто на веки вечные. Кутный ждал: вот сейчас сыпанут крошками, оглянутся. Скажут: «Кормилец-поилец…» Можно и без крошек, просто обернитесь, шепните…
Не позвали.
Шарика тоже бросили на произвол судьбы. Ну, если честно, Шарика хотя бы звали, хотели забрать с собой. Пес, дуралей, от страха удрал, спрятался под крыльцом общественной бани, это которая дальше по улице. Глубоко залез, не услышал. После вернулся, выл, только поздно было.
— Что ж они, а? — жаловался Шарик. — Могли бы подождать…
Кутный вздыхал, сочувствовал.
— Я же тут, рядышком. Я вылез, а их нету…
Нету, кивал Кутный. Беда.
Так и остались вдвоем. Пока эти не приехали, новые.
Одинаковые, в зеленом с пятнами.
— Полковничий дом, — сказал Бешеный. — Хоромы.
— Полковник уже за рекой, — Сержант бросил окурок под ноги, на мощеную бежевой плиткой дорожку. — Смылся. Мы тут тоже ненадолго.
— День? — предположил Очкарик. — Два?
— Два-три, не больше.
— Полковничий дом, — повторил Бешеный. — Богатый.
Ненависть клокотала в его горле. Кислая, бесцельная, как изжога. Спроси кто Бешеного — кого ты ненавидишь? За что?! — и он затруднился бы ответить.
Всех, должно быть. За всё.
— Транспорт поставь в гараж, — распорядился Сержант, глядя на Очкарика. — Выполнять!
Очкарик побледнел.
— Не умею, — выдавил он.
— Чего не умеешь? Выполнять?
— Машину водить. И прав нет.
— А обязанности? — когда Сержант хотел, голос его превращался в яд. — Обязанности у тебя есть?
— И гараж заперт, — булькнул Очкарик. — Замóк висит.
— Замок? — Бешеный перехватил автомат поудобнее. — Идем, придурок. Покажешь мне твой замок. У меня и права есть, если что. Не благодари, я сегодня мать-тереза.
Спрашивать разрешения у Сержанта он не стал.
— Эй! — гаркнул Сержант, отворачиваясь к Сидельцу, пристроившемуся на краю клумбы, огороженной декоративным кирпичом. — Ты, арестант! Ты какого там ссышь?
Ссориться с Бешеным, да еще по такому пустяковому поводу, Сержанту не хотелось. Ему вообще не хотелось ссориться с Бешеным, ни по какому поводу. Во всяком случае, сейчас. Хочешь, не хочешь — то, что они однажды поссорятся, Сержант понимал ясней ясного, и хотел сам выбрать время для ссоры. Это очень важно — правильно выбрать время для ссоры.