Генри Олди – Дверь в зиму (страница 3)

— Возвращаемся к колонне. Тут место неудачное. Через километр речка будет. Так, ручей, но там топко. Нормальный брод только один. Мы через него шли. И они через него пойдут. БТРы со скрипом, но проедут. Объезжать не станут: далеко. А на той стороне неплохое место для позиции есть. Там и засядете. Левченко, возьмёшь РПГ. Три выстрела осталось — бери все. Дал бы вам и второй, но его в Марьяжинке при обстреле повредило.

Инструктировать их старлей продолжил уже на ходу. Замолчал, восстанавливая дыхание; добавил:

— …ты, Вашевич, сам всё знаешь. Не первый год девка замужем. Работай как под Степановкой.

— Всё сделаем. Легко, без проблем!

— Отставить шапкозакидательство! Два БТРа, восьмидесятки. По одиннадцать рыл в каждой, если с экипажем. Пулемёты, опять же КПВТ, не кот начихал…

Как маленьким объясняет, обиделся Левченко. Он едва не вспух по-мальчишески, но икнул и осекся, больно прикусив язык во второй раз. Сердце кольнуло так, что в глазах потемнело. Хуже, чем вчера вечером; хуже, чем сейчас на холме. Мелькнула подленькая мыслишка: отказаться? Командир сказал: добровольцы? Сказал. Вот пусть кто-нибудь другой…

Мысль была чужая. Словно раскаленная игла, что ужалила в сердце, впрыснула отраву.

Левченко глубоко вздохнул. В глазах прояснилось.

— …грудь выпячивать не вздумайте! Ваша задача какая? Задержать противника на полчаса, минут на сорок, максимум. Задержать и отойти, а не героически погибнуть! Ясно?

— Есть задержать и не геройствовать!

— Есть задержать и отойти!

— Вот так-то лучше.

Командир резко остановился. Шедший следом Вашевич едва не налетел на него. Старлей шагнул ближе, порывисто обнял обоих: сначала Вашевича, потом Левченко.

— Возвращайся живым, Петро, — шепнул на ухо.

— Так у меня ж чуйка, Григорий Никитич. Вернусь, куда я денусь?

Левченко нашел в себе силы улыбнуться. Правда, под маской все равно не видно было.

— Вернёмся, командир, — поддержал Вашевич.

А ведь Никитич меня впервые не по фамилии — по имени назвал, дошло до Левченко.

Расстались за переправой, на краю заливного луга, зеленевшего сочной молодой травой. Вражеский дрон не показывался, и слава богу. Ребята всё поняли, объясняться не пришлось. Заминка вышла из-за деда. Едва Алексей Гаврилович уразумел, что Левченко с Вашевичем остаются в заслоне — пристал к старлею что банный лист:

«Командир, дай автомат! Задержим иродов, не сумлевайся. Командир, я стрелять умею, такому не разучишься!..»

Насилу угомонили. Нет для тебя лишнего автомата, дед. А свое личное оружие никому отдавать не положено, сам знать должен. В конце концов Алексей Гаврилович обреченно махнул рукой, ссутулился и побрел за своими марьяжинцами. Шёл, едва переставляя ноги, словно состарился ещё лет на двадцать.

Левченко с Вашевичем подождали, пока колонна скроется в молодом сосняке, и занялись выбором позиции.

— Значит, так, — вслух рассуждал снайпер. — Брод вон, с него они выедут на луг. За лугом сосняк. Молодой совсем, сам видишь. БТРы через него пройдут. Подавят-поломают — и пройдут. Дорог рядом нет, кругаля давать не станут. Значит, напрямик попрут. Справа-слева лес старый, не проломятся…

Левченко кивал, не перебивал. Вашевич был старше, воевал дольше.

— В лоб их встречать — дураками надо быть. А мы ж тобой не дураки, верно? Значит, по флангам позиции займём. Потом по старому лесу уходить будем, порознь. Деревья толстые, хоть какая-то защита. И БТРы не пройдут. Ну да, говорил уже. Давай я на правый фланг, ты на левый. Огонь без команды, каждый сам решает. Но только прицельно, наверняка.

— Да уж прицельно, — криво усмехнулся Левченко. — Ты меня за кого держишь?

— Я тебя ни за кого не держу. Фишка у меня такая — привык проговаривать.

— Нормальная фишка. Полезная.

— Оно полезно, когда время есть. Ладно, пошли позиции обустраивать.

Посеревший от времени комель-выворотень с обломками корявых корней походил на гигантскую ископаемую каракатицу — по крайней мере, так представлял её себе Левченко. Комель ему сразу глянулся. И ложбинка за ним удобная. Углубить, расширить — дело десяти минут. Отрывать окоп полного профиля Левченко не собирался. Земля была мягкая, сыпучая, саперная лопатка с собой. И зачем в рейд прихватил? Вот, пригодилась.

Копалось легко, в удовольствие. Работа отвлекала от дурных мыслей. Прочь, злыдни!

Обустроил окопчик, насыпал и притоптал какой-никакой, а бруствер. Притрусил прошлогодней хвоей. Отошел шагов на десять: если не знать, что тут позиция, ничего не заметишь.

Без спешки зарядил гранатомет, пристроил запасные выстрелы под комлем. Луг до самого брода простреливался идеально. Глянул, как дела у Вашевича — и ничего не увидел. Снайпер; профессионал. Такого хрен увидишь, пока не выстрелит. А после выстрела — тем паче.

Поглядел на часы, прикинул время. До подхода орков оставалось с полчаса, если верить расчётам старлея. Левченко принялся обустраивать запасную позицию, присмотрев бугорок метрах в десяти от «каракатицы». Даже успел канавку туда наскоро прокопать — мелкую, плохонькую, только чтобы проползти.

Оборудовать не успел.

Надвинулся шум моторов. В небе прорезалось знакомое жужжание. Левченко нырнул за комель: гранатомет наизготовку, автомат рядом пристроен.

Пастушьим кнутом хлестнул выстрел из СВД. Левченко как раз высматривал в небе дрон. Успел увидеть, как докучливая механическая муха разлетается на куски.

Теперь был слышен только сдвоенный рёв моторов. Левченко глянул на часы: ошибся старлей. Орки спешили, выжимая из движков всё, что могли. Понимали: уходящая группа имеет фору. Перейдут на бег — получат шанс проскочить. О гражданских они или не знали, или не брали их в расчёт.

Получаса взводу не хватит. И сорока минут не хватит. Час, как минимум.

Рёв надвинулся. Левченке показалось, что он различает натужные хрипы и подвывания. Хоть бы вы движки себе спалили на хрен! — от души пожелал он.

Первый БТР возник у брода сразу, рывком. Выломился из подлеска, сминая колесами молодую поросль; не снижая скорости двинул через ручей.

За первым без паузы объявился второй бронетранспортёр. Словно отстать боялся.

Левченко поймал в прицел РПГ форсирующий ручей БТР и плавно нажал на спуск. Полыхнуло, шорхнуло. Кумулятивная граната ушла в короткий полёт. В этот момент головной БТР клюнул носом, промахнувшись мимо брода. Бронетранспортер ушёл под воду едва ли не на две трети. Граната разминулась с ним на полметра, пройдя у самой башни.

Орков спасла косорукость водителя. Не влети он с разгону в ручей…

Но граната всё-таки нашла свою цель. Нос второго БТРа смялся бумагой, вспух жарким цветком. Левченко сунулся под корягу, схватил второй выстрел, спеша перезарядить гранатомет…

Повторно влупить по головному БТРу он не успел. Над лугом басовито загрохотал крупнокалиберный пулемёт. Разлетелся комьями старательно утоптанный бруствер. Брызнули щепки из коряги-каракатицы. Тяжелые пули гудели шмелями, вспарывали воздух. За грохотом Левченко едва различал автоматную трескотню. Орки вывалили наружу и времени зря не теряли. Десант, похоже, уцелел. Значит, кроме пулемёта, полторы дюжины стволов.

Левченко вжался в землю. Хорошо, хоть на полметра заглубиться успел.

За пальбой не так-то просто было расслышать одинокий выстрел из СВД. Но Левченко расслышал, потому что ждал. Ага, второй. Третий. Пулемёт смолк и заработал снова. На Левченка перестала сыпаться земля и древесная труха. Пулемётчик перенес огонь, сосредоточившись на снайпере.

Прихватив РПГ и автомат, споро работая ногами, локтями, всем телом, Левченко пополз по канавке к запасной позиции. Он преодолел половину пути, когда задержался сделать вдох поглубже — и земля взлетела перед самым его носом. Если б не очки — все глаза запорошило бы.

Работает чуйка!

Добравшись до позиции, Левченко выдохнул, пристроил на плече гранатомет и начал медленно, очень медленно сдвигаться правее. Надо было спешить: Вашевича прижали. Нельзя было спешить: высунешься, выдашь себя — пиши пропало.

Проклятье!

Отсюда была видна лишь башня застрявшего в ручье БТРа. Пулемет на башне дергался, как припадочный, извергая факел рыжего пламени. Пули кромсали опушку леса, в щепки разносили молодые деревца.

Левченко поймал башню в прицел. Так, спокойно. Никуда не торопимся, еще чуток правее…

В последний момент, когда палец уже выжимал спуск, гранатомет дернулся — словно кто-то под руку толкнул. Левченко едва не заорал от досады и злости. Полыхнуло, шорхнуло. Башня взлетела в небо, кувыркаясь на вершине огненного фонтана.

— Есть! Есть! — заорал Левченко, хватая автомат.

Он самозабвенно палил, меняя магазины, перекатываясь и возникая то с одной стороны бугорка, то с другой: Фигаро здесь, Фигаро там, и всё хорошо…

Все было хорошо, пока вдруг не стало плохо.

А там уже и ничего не стало.

Тьма. Кромешная, вселенская. Снаружи, внутри, везде. Во всём мире нет ничего, кроме тьмы. Тьма — это не цвет, пусть даже чёрный. Это не свет. Это отсутствие цвета и света.

Нет времени. Нет пространства. Нет жизни. Ничего нет.

Но если так, то и смерти тоже нет?

От одной этой мысли тьма истончилась. Пошла пятнами, серыми пикселями, словно монохромный камуфляж. Во тьме образовались прорехи, сквозь них проступил знакомый, привычный мир.

Застыл, вплавлен в сгустившийся воздух, подбитый БТР в ручье. Застыла взбаламученная вода. Замерли кусты и деревья. Застыли клочья пламени у дульных срезов. Зависли пули, выпущенные из стволов…