Генри Олди – Драконы никогда не спят (страница 60)
– А чего такого? Она у всякого может случиться, совесть. Да и потом… Что я ему мог сделать? Ерунду и воздуха сотрясение. Тильберт, он ведь все мои семь заклятий в деле видал. И не раз. А из них таких чар, чтобы быстро, на людях… чтоб благородным зрителям в ладоши хлопнуть… – Колдун подумал. – Ну, первое… – Он загнул для памяти корявый палец. – Оно коровам телиться помогает. Это когда телок задом идет и пузырь, елки-метелки, не рвется, а душит. Я теленочку на задние ножки дивную чудо-петельку кладу: сама тянет, сама тужится. В придачу, когда телок не дышит, петелька слизь у него из носа и глотки смокчет… Ежели со стороны смотреть, очень интересно выходит. И для здоровья, как вы велели, и без членов вредительства. – Он еще немного подумал. – Ну, почти без вредительства, – поправился Фитюк. – Тут как судьба плюнет. Главное, грудину правильно мять. Телок раздышится, оживет – и корове, и хозяйке радость. Я телят за свою жизнь спас – армию! Хотя бывало по-разному: мнешь его после дивной петельки – а он дохленький…
Серджио Романтик украдкой вытер пот со лба. Должно быть, упрел на солнышке.
– Другое заклятие у меня тоже ничего, ядреное… Я им злыдней гоняю. Которые в твоем доме живут, твоим трудом кормятся, на твоем горбу пляшут, а тебе за все добро одну пакость желают.
Народ всегда глядеть сбегается: вой, треск, корчи… Бывает, злыдня так припечет, что детвора им после три дня в «стрелкигорелки» играет. Ага, вспомнил! Еще одно годится, пятое: я им гулящим оторвам перед свадьбой девичество возвращаю. После Тиля, елки-метелки, частенько доводилось трудиться… Шустрый был, паразит, на девкин счет. Я ему, кобелю, сто раз грозился: зашью, мол, суровыми нитками, не первое, так второе!.. А надо было, для острастки. Вы как думаете, Ваше Величество?
– Пожалуй, все-таки совесть, – кивнул Серджио, морща лоб. – В конце концов, ведь бывает, чтоб совесть? Иначе что? Иначе совсем грустно выходит.
– Бывает, – согласился Фитюк. – Вот пока я при всем честном народе размышлял, у Тильберта совесть и случилась.
– Ну, прощай, колдун.
– Всех благ, Ваше Величество!
Когда король со свитой убрались прочь, Сильвестр Фитюк некоторое время сидел без движения, глядя вдаль, за Куликово Пойло, где шумно достраивали мельницу. После придирчиво осмотрел заплату: оно, конечно, не заклятие, но класть надо крепко, с тщанием. Накинул чиненый кафтан на плечи, словно боясь, что ветерок застудит ему поясницу, поднял с земли камешек и швырнул его «навесом», через поленницу.
– Вылезай!
За поленницей ойкнули – похоже, камешек угодил куда надо. Из-за штабеля дров выбрался Филька, без особого успеха приглаживая соломенные вихры. На лбу ученика розовела свежая царапина, босые ноги были сплошь в цыпках.
– Подслушивал? Молчи, не ври – я и сам вижу, что подслушивал. Эх вы, стоеросы…
Знаком колдун подманил ученика к себе. Поставил мальчишку меж колен, уставился в синие восторженные глаза.
– Ты, Филька, это… Ты слушай. И на ус мотай. Вот, допустим, однажды ты решишь от меня сбежать…
– Никогда! – пискнул Филька, с обожанием уставясь на старика.
– Молчи, дурила, если старшие говорят. Молчи и внимай. Так вот, помни: сбежишь – лучше не возвращайся. Оно и тебе лучше будет, и мне, елки-метелки.
Дав мальчишке легонький подзатыльник, колдун завершил наставление:
– И окорок не смей воровать. Не про вашу честь наши окорока. Ишь, раскатали губу: на сытое брюхо бегать! Сытое брюхо, оно к ученью глухо…
От Кузькиного луга, тряся грудью, к ним бежала Янька Хулебяка. «Ой горечко! – неслось приглушенное расстоянием. – Ой, за что ж мне это лихо!..»
– Должно быть, кое-кто в болоте увяз, – глубокомысленно заключил Сильвестр Фитюк. – Надо спасать.
– Ага! – согласился преданный Филька. – Это она нарочно.
Кого Филька имел в виду, осталось загадкой.
Проклятие
(рассказ)
Компиляция из отчета Андреа Мускулюса, действительного члена лейб-малефициума, о рабочей поездке в Ясные Заусенцы, материалов королевской канцелярии за Год Седой Мантикоры и воспоминаний столетней давности
Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.
Первое послание к Коринфянам
– Ну так что, мастер? Выветрилось?
Староста с жалкой надеждой заглянул в лицо Андреа Мускулюсу: снизу вверх. Не дождавшись ответа, он извлек из-за пазухи клетчатый платок размером с полковое знамя, снял картуз и начал старательно промокать вспотевшую лысину. Блестящая, гладкая, в окружении редких прелых волосиков, лысина сочувствия не вызывала.
Мода на платки возникла в столице год назад. Начало ей положил заезжий нобилит – щеголь, знаток поэзии и записной дуэлянт Раймонд д’Эстанор. Нет, в Реттии и раньше не пренебрегали этим предметом туалета! Но лишь после д’Эстанора стали носить при себе не один, а целую коллекцию платков. За поясом, в карманах, за обшлагами рукавов; с кружевами и без, льняные и батистовые. Позже, когда мода получила широкое распространение, платки стали повязывать еще и на шею.
Франты спорили, что красивее: «узел висельника» или «мертвый узел»? Офицеры-кавалеристы с пеной у рта доказывали, что правильно завязанный платок защищает шею от сабельного удара.
Кое-кто верил.
Однако староста Ясных Заусенцев, поселка строгалей, ничего не знал о причудах столичных модников. Да и то сказать: платок в поселке имелся у него одного, чем он заслуженно гордился.
– Сходу не определишь. – Мускулюс счел выдержанную паузу достаточной. – Проклятие, сударь, штука тонкая. Опутает паутинкой, а на поверку-то паутинка крепче стали! Не кто-нибудь, сам Нихон клал. Великий Нихон!
Тяжкие вздохи строгалей послужили красноречивым ответом. Вокруг собралось человек двадцать. Стояли как бы поодаль, в разговор не встревали, но ловили каждое слово. Казалось, у яснозаусенцев вот-вот отрастут стоячие волчьи уши – чтобы лучше слышать.
«Среди бела дня от работы отлынивают? – вяло удивился малефик. – Непохоже на деревенских. Да еще в начале осени! Сельчане в такую пору головы поднять не успевают…»
– Исследовать надо, – подвел он итог. – За тем и приехал: глазить. В смысле, глазеть. Астрал просвищу, манафактурку пощупаю. Тонкие возмущения, то да се… Но первым делом – опрос свидетелей.
Староста охнул от изумления.
– Свидетели? Какие-такие свидетели?! Померли все давно. Проклятию сто лет в обед… В смысле, до завтрего цельный век сровняется.
– Юбилей, значит, – усмехнулся высокий гость.
– Убилей, ага. Где ж я вам свидетелей… Или подымать станете?
– Подъем усопших – не мой профиль. Я малефик, а не некрот, – сухо уведомил Мускулюс. – Зато проклятия – как раз по моей части. Потомки свидетелей в деревне есть? Ну, внуки там, правнуки?
– Ясен заусенец, есть…
Староста вдруг начал мямлить, сделавшись подозрительно косноязычен. Глазки его, похожие на недозрелые ягоды крыжовника, забегали с беспокойством.
– Дык какого ж рожна они вам расскажут? Внуки эти?! Все быльем поросло! Где правда, где байки – не разберешь…
– Ничего, разберусь! – заверил Мускулюс. – Или вы хотите, чтоб я вызвал сюда свою дражайшую супругу? И она восстановила против себя пол-кладбища, дабы получить показания из первых уст? Моя Номочка это может. Запросто!
– Дражайшую не надо, – попросили из толпы.
– Мы уж сами…
– Как отцу родному!
– Эй, Юрась! Чего рожу воротишь?
– Твой пращур аккурат его привечал, колдуняку!
– Думал чужой бородой медку загрести?