Генри Олди – Черная поземка (страница 52)

— Работа, Ромка! Я чуть не рехнулся на радостях: работа!

Работа не сложилась. Все потуги дяди Миши выпроводить жильца лопнули, как воздушный шарик от прикосновения иглы. Старик не слышал, не реагировал на уговоры, не отзывался. Стук клавиш бесил дядю Мишу, он попытался оттащить жильца от «Ундервуда», рассчитывая, что лишенный привычного дела жилец станет более чутким к внешнему воздействию, — и не смог. Несмотря на преклонный возраст, старик оказался чертовски упрямым.

Тут дядя Миша и сорвался. Сделал шаг, вышел на чужую лестницу и бегом, как молодой, побежал вниз, в тайный последний подвал — туда, где прятался жилец, суть его одинокая.

— В самую мякотку, Ромашечка! В логово! Ведь ради благого дела, а?

Уговоры кончились. Разъяренный дядя Миша просто ухватил старика за шкирку и, не спрашивая согласия, не интересуясь желаниями, поволок по ступенькам вверх, из темноты к сиянию. Жилец сопротивлялся, упирался, истошно вопил. Левой рукой он вцепился в свою сраную машинку — не оторвешь! — и волочил «Ундервуд» за собой, но дяде Мише хватало здоровья тащить старого черта хоть с машинкой, хоть без.

— И вытащил бы! Ей-богу, вытащил бы! Занесло дурака на повороте…

Тяжеленный «Ундервуд» по инерции вылетел за пределы лестницы. Отпустить груз старик и не подумал, и оба они — жилец и допотопная пишмашинка — сверзились мимо ступенек, в хищно пульсирующее ничто.

— Чуть за ними не полетел, Фира! Еле успел пальцы разжать…

Можно ли убить человека, вспомнил я свой вопрос, обращенный к ничему, хищной паузе между лестницами. Убить насовсем? Стереть ластиком вместе с его лестницей? Так, чтобы не осталось ни следа, ни памяти?

Можно, ответило мне ничто. Не держи, толкни. Отдай мне.

И будет так.

— Фира, Ромка! Что там пальцы? Лестница рассыпалась, понимаете?

Я понимал.

— Наташа! Томочка! Я в последний момент соскочил.

— Куда? — спросила оторопелая Наташа. — Куда соскочил?

— Сюда, к нам. Пропал бы пропадом, клянусь…

Он тоже говорил с ничем, понял я. Спрашивал, и ничто ответило.

— Перхоть ел? — напрямик спросил я, не заботясь тем, обидится дядя Миша или нет. — Пепел?

— Сам перхоть ешь! — вызверился он на меня. — Идиота кусок! Ну, свет ел, немножко.

— Какой еще свет?

— Голубенький такой. Капельку попробовал, не больше. Он сам впитывался, я не виноват!

Дядя Миша осекся, подавился невысказанным. Дошло наконец, подумал я. Доехало, как до жирафа. Во время рассказа дядя Миша ни разу не пожалел о старике с «Ундервудом», рухнувшем в голодное ничто. Погибший дважды жилец был не человеком, заслуживающим сочувствия, он был помехой, дураком, безмозглым и глухим кретином, равнодушным к благому, понимаешь, делу, и вот — из-за него дядя Миша чуть не полетел кубарем с лестницы, соскочил в последний момент, чудом успел…

— Голубенького чуток, — дрожащим голосом повторил дядя Миша, вряд ли понимая, что говорит. — Смолы еще, сладкой…

Смолы, значит. И голубенького света.

Я встал из-за стола.

— Роман, вы куда? — забеспокоилась Эсфирь Лазаревна. — Мы вас и не видим совсем…

— Покатаюсь, — буркнул я. — Засиделся.

«"Я вижу все", — новая стрит-арт работа Гамлета появилась на центральной улице города. Местом художник выбрал витрину, разгромленную взрывом и забитую деревоплитами. Прототипом стал реальный военнослужащий Тарас, который сейчас воюет на востоке страны…»

И баритон из смартфона, словно и не было Безумного Чаепития с его исповедями, словно я и не выходил из машины:

— Не пожалуешься маме, не отправишься в погоню, Горе павшим и спасенным, режет бритва, хлещет плеть, Меж притихшими домами, между завтра и сегодня Мчится черная поземка — ни уняться, ни взлететь…

И опять с начала, закольцевав старт и финал:

— Это черная поземка, бег по зыбкому асфальту От аптеки до котельной, от котельной до угла, Где-то там поля, проселки, интернеты, фейки, факты, Где-то вьюга мягко стелет, здесь лишь пепел и зола…

«На Гагарина в районе Одесской произошло сильное ДТП с участием "скорой" — она упала и лежит на боку. По предварительным данным, тяжелых травм никто не получил, "скорая" также была пустой. Обошлись испугом…»

Видел, знаю.

Я пронесся сквозь упавшую «скорую», не сбавляя скорости. Даже не остановился, чтобы выяснить: кто жив, кто мертв, чем дело кончилось. Позже прочитал в чате.

Куда я спешил? Зачем?

Что-то заканчивалось, а я хотел успеть.

Не могу объяснить. Не получается.

«В пригороде с севера вражеский БПЛА. Тип неизвестный».

— Это черная поземка, мертвые зола и пепел, Логика ракетных залпов, объясненье в нелюбви, Память, выдох невеселый, вдох, похожий на хрипенье, Хрип, похожий на ворота — открываются, лови!

Перекресток Театрального и Садовой.

Желтый высотный дом.

Не знаю, почему дядя Миша назвал его желтым. Мне он виделся серым, со вставками — как они называются? — более светлого оттенка. Мы меняемся, видим по-разному, и я не хочу об этом думать. С какой целью я приехал сюда, на то место, где дядя Миша увидел жильца с пишущей машинкой? Не знаю.

Тут больше некого искать, не о ком заботиться.

Раннее утро, еще темно. Погода испортилась, небо обложили сплошные тучи. Намечается дождь. В редких окнах горит свет, кто-то поднялся ни свет ни заря. А может, и не ложился, мается бессонницей. Сейчас все плохо спят.

Я сбавил ход.

«Сегодня утром враг совершил два ракетных удара по городу, предварительно ракетами типа "Искандер". Одна из ракет попала в проезжую часть, в соседних домах выбиты окна…»

— И хвостом от чернобурки по тропе обледенелой, Под ногами привидений и ботинками живых Пишутся, вихрятся буквы, тянутся и рвутся нервы, Сторонятся, плачут дети, скользкий вихрь на мостовых…

Ракета прилетела в меня. В мою машину.

Точно не скажу, прилет мог быть и в паре метров перед машиной. Какая разница, если вначале я вообще ничего не понял? Как будто повторился миг моей смерти: вой, визг — и пауза, бессмысленная и бездумная, по окончании которой я пришел в себя, выяснив, что меня больше нет.

Только эта пауза была иной.

Что чувствует мертвый, оказавшись в эпицентре взрыва? Я не слышал грохота, не видел вспышки, не испытал удара. Просто мир — нет, не мир, а город, к которому я был прикован цепями, город, который назвался миром, встал со всех сторон, выгнулся краями, срастаясь в вышине, заменяя собой небо. Перламутровое дышащее пространство, похожее на зернистую мякоть спелого инжира, насквозь прошили кровеносные сосуды — лестницы, лестницы, лестницы.

Их было больше, чем я увидел в первый раз. Они были повсюду. Внизу и вверху лестницы уходили за очерченные пределы, туда, где я не мог их больше видеть. В местах их проникновения по стенам, полу и потолку бежали едва заметные трещинки, разрушая перламутр, осыпая его искристым дождем.