Генри Олди – Черная поземка (страница 48)
Копоть. Жирная. Оседает.
Впитываю, всасываю.
Пламя: чадное, шершавое. Сотни языков, тысячи. Касания. Ласки. Проникновения. Черные нити змеятся под кожей, прорастают из рук. Тянутся к Фитнесу: оплести! впиться! пить, пить…
Смола. Сладость.
Мало смолы, хочу еще.
Какая еще смола? При чем тут смола? Слова ускользают, теряют прежний смысл. Нет нужных, чтобы встали в разъемы, сложились в пазлы, выразили невыразимое.
Еще! Хочу еще!
Пепел. Дождь. Дождь из пепла. Сыплется, стекает, клубится. Вишнево-багряный вкус. Запретный плод сладок. Почему запретный? Запреты мне претят, я не терплю запретов. Терпкое терпение осталось позади. Пеплопад сладок: поглощаю, перевариваю, отрыгиваю, извергаю. Еще, еще! Сдавить, как тюбик с пастой, выдавить побольше страха. На дне страха прячется ужас. Доберусь, добьюсь, добью…
Хрип.
Натужный, багрово-синий.
Это я? Это он. Хрип ползет издыхающей змеей. Блекнет, слабеет. Вот-вот выползет полностью. Закончится. Пепел тоже закончится? Жирный, вкусный?
Не хочу! Не могу удержаться. Хочу еще.
Нельзя! Неправильно.
Нельзя? Можно. Я хочу.
Нет!
Горящий воздух гаснет с неохотой. Во рту мерзкая кислятина. До чего же трудно ослабить захват! Трудно и противно — как железом по стеклу. Уши рвет пронзительный визг, достает до печенок…
Душить Фитнеса легко. Душить Фитнеса приятно. Совсем другое дело — отпускать.
— Слышишь меня?! Эй, ты!
Фитнес с трудом фокусирует взгляд. Сложный фокус, понимаю.
— С-с-с… Слышу.
Он сипит, натужно кашляет. Изо рта летят бурые комки.
— Если. Ты. Еще раз…
Слова выходят с усилием, лязгают тугими стальными затворами. Тут, на лестнице, есть другие слова, но здешние мне не даются. Приходится пользоваться теми, что есть в запасе. Вспоминаю их с трудом.
Поймет ли?
— Еще раз. Хоть пальцем.
— Д-да. Да!
— Тронешь. Этого.
— Да! Понял!
— Я. Вернусь. За. Тобой.
— Господи! — рыдает Фитнес. — Господи боже мой!
И безнадежный вопль:
— Ну почему и тут менты?! Почему?!
— Потому, — отвечаю я. — Потому что.
Я не смеюсь. Даже не тянет.
— А это чтоб запомнил. Навсегда.
От души — а что у меня еще есть? — засаживаю Фитнесу кулаком под дых. От удара Фитнес сгибается в три погибели. Его ведет вбок на нетвердых ногах; он идет, идет, удаляется прочь, теряет равновесие.
Проклятье! Лестница! У нее нет перил!
Он уже валился в безвидную шевелящуюся мглу, когда я успел его схватить. Мгновение мы балансировали на краю. Я по плечи окунулся в ничто, царящее между лестницами, там, где не было ступенек, ведущих вверх или вниз, а значит, не было спусков и подъемов, путей и дорог. Можно ли убить человека, спросил я у этой хищной паузы. Можно ли убить насовсем? Стереть ластиком вместе с его лестницей? Растворить без остатка, как труп в кислоте, чью-то жизнь, судьбу, душу? Так, чтобы не осталось вообще ничего, ни следа, ни памяти?
Можно, ответило ничто. Не держи его, толкни. Отдай мне.
И будет так.
Я заломил Фитнесу руку за спину, как делал с задержанными, когда не было возможности надеть наручники, и погнал по ступенькам обратно. Чистые рефлексы. Они у меня еще оставались. Простые, знакомые действия. Наверное, они меня и спасли.
Спасли нас обоих.
Лестница. Обычная, бетонная. Пыль на ступеньках.
Перила. Окурок под дверью.
Пластиковая крышечка от кока-колы.
Фитнес.
Он сидел на полу рядом с Валеркой: не человек, а оплывший огарок свечи. Лицо Фитнеса блестело от пота. Тело била мелкая дрожь. На штанах расплылось мокрое пятно.
Резко пахло мочой.
— Гля! Толян обоссался!
Гаваец заржал молодым жеребцом. Подельники Фитнеса были без сумок; Бугай только рюкзак скинуть не успел.
— Ты чё, замочил его?
— Живой, — буркнул Бугай. — Нам только жмура не хватало.
— Телефон!
Гаваец наклонился за Валеркиным айфоном.
— Не тронь!!!
От крика Фитнеса у меня заложило уши. Гаваец дернулся и едва не сверзился этажом ниже.
— Сдурел?!
— Он нас сфоткал, — пояснил Бугай.
— Похрен! Валим!
— Телефон, — упрямо повторил Гаваец.
Фитнес вскочил с небывалой прытью и врезал Гавайцу по роже. Того отбросило на ступеньки, и он с размаху сел на задницу.
— Ах ты падла…
— Валим отсюда! Быстро!!!
Задребезжали уцелевшие стекла.
Бугай внял. Ухватившись за перила, он перемахнул через злого, как сто чертей, Гавайца и ломанулся вниз, громко топоча. Гаваец плюнул с досады, рывком поднялся и без возражений последовал за приятелем. Фитнес искоса глянул на Валерку, содрогнулся и сгинул вместе с подельниками.