Генри Олди – Черная поземка (страница 31)
— Не нужен! Ладно, я в спортзале подремлю, на матах. Пустите, я правда в спортзал… А машину пусть грузят. Я подремлю и поеду…
Рыжая отошла в сторону. Борис Семенович ринулся в холл, свернул налево по коридору и исчез.
— Он не ляжет спать, — вздохнула брюнетка. — На матах? Видела я, как он спит. Ставит мат на ребро, прислоняет к стене — и лупит кулаками, словно боксерскую грушу. Загонит он себя, ей-богу, загонит. Никого не слушает: «Надо ехать! Надо ехать…»
Рыжая вздохнула в свою очередь:
— Они до войны тренировались в нашем спортзале. Не видели? По средам и воскресеньям, целая бригада пенсионеров. Ветераны-мордобойцы, скучно им на покое… И женщины тоже ходили. Борис Семенович из этих, неугомонных.
— Ох, Рита Владимировна, такие хуже всего! Знаете, как они перегорают? Как лампочки!
— Лампочки?
— Ну, лампы накаливания помните? Старого образца? Горит-горит, потом раз! — зашипела, вспыхнула, и все, темнота. Так и эти, бешеные — не поймешь, он еще пашет или уже догорел…
Выбросив окурки в урну, стоявшую у крыльца, женщины ушли в лицей. Сперва я думал пойти за ними, вернее, в спортзал, но сразу отказался от этой идеи. Зачем? Любоваться, как Валеркин дядя лупит мат? А даже если он и не лупит, если он сдался в плен усталости и забылся на стопке матов беспокойным сном — толку-то на него смотреть?
Все, что надо, я уже увидел.
Выбравшись наружу, я побрел к «Ниве». Трижды обошел старушку кругом, уже получив подтверждение тому, о чем подозревал, и привыкая к невозможному. От машины не пахло жильцом, затхлую вонь я бы учуял загодя, и тем не менее…
За рулем действительно кто-то сидел, тут я не ошибся.
За рулем сидел жилец.
Клетчатая рубашка с короткими рукавами. Ярко-красная бейсболка козырьком назад. Шорты цвета хаки. На вид жильцу было хорошо за семьдесят, точнее не скажу. Тощий, жилистый — весь какой-то дубленый, что ли? — он занял место водителя, положив руки на баранку. Смотрел он строго перед собой, не обращая внимания на мою прогулку.
Я еще раз принюхался. Запах отсутствовал.
Забравшись в «Ниву», я сел рядом, на месте пассажира. Даже здесь, вплотную, запаха не было. Пахло лекарствами, едой, взятой в дорогу, разогретой резиной, бензином — чем угодно, только не жильцом. Начало июня редко бывает по-настоящему жарким, но снаружи царила летняя жара. По идее, автомобиль должен был капитально прогреться — но нет, салон наполняла зябкая прохлада. Казалось, работает мощный кондиционер.
Будь я жив, рисковал бы простудиться.
На меня жилец по-прежнему не реагировал. Губы его были сжаты в ниточку, блекло-голубые глаза щурились, как от встречного ветра. Перхоть? Нет, с него ничего не сыпалось. Встреть я жильца в подвале, метро, бомбоубежище, в квартире, наконец — не удивился бы.
Но в автомобиле? За рулем?!
— Надо ехать, — вдруг сказал жилец. — Ехать надо.
И снова замолчал.
Я тряхнул головой, откидывая назад гриву густых волос. Гриву, которой у меня никогда не было, которой сейчас уже не было и у неукротимого Бориса Семеновича. Но ведь когда-то была, да? И Валеркин дядя тряс головой, садясь за руль. Он и теперь, наверное, садясь за руль, по привычке отбрасывает поредевшую прядь.
Привычка — вторая натура.
Ясней ясного, так, что меня от макушки до пяток пробил жутковатый озноб, я представил, как Валеркин дядя садится за руль, чтобы доставить «на передок» очередной волонтерский груз. Вот он, сам того не зная, всем телом вписывается в жильца; вот они крутят баранку в четыре руки, смотрят на дорогу в четыре глаза…
— Надо ехать, — повторил жилец. — Нас ждут.
— Ты его убьешь, — сказал я.
— Боря, нас ждут. Надо ехать.
— Ты его убьешь. Ты это понимаешь?
— Он долго не протянет. Хватит, а?
И в ответ услышал хриплое:
— Надо ехать.
— Ладно, — я вздохнул. — Где тут твоя лестница?
Как-нибудь вытащу. На вид он не тяжелый. Спущусь, уговорю. Когда он начнет меня слышать, он поймет. Думаю, они дружили с Борисом Семеновичем. Если дружили, он обязательно поймет.
Не станет же он убивать друга?
Я протянул к жильцу руку. Сейчас появится белесая дрожащая паутина, соединит нас пульсирующими нитями, свяжет воедино, я шагну на ступеньки…
Паутины не было.
Ничего не было, кроме рева двигателя и острого, нервного шороха колес по асфальту. «Нива» стояла на месте, и тем не менее я слышал звуки движения. Ветер ударил в открытое окно, забил уши тугими пробками — и все равно: двигатель, колеса. Поезд? Да, где-то неподалеку проехал состав.
Мелькнул указатель: «Змиев».
Надо ехать, подумал я. Надо спешить. Парни ждут, когда мы привезем аптечки. Турникеты. Матерчатые носилки. Иглы для декомпрессии. Бандажи. Сумки сброса.
Еще запчасти для пятьдесят третьей. У них авто в хлам.
— Надо ехать, — произнес я вслух.
И опомнился.
Убрал руку, протянул снова. Никакой паутины, одна дорога. Шум дороги, смысл дороги. Их не было — ужаса, вырубленного щербатыми ступеньками без перил, боли и ненависти, скопившихся клубами пыльной перхоти, депрессии пугающих шумов, несущихся снизу, безнадежности спуска.
Страх? Никакого страха.
Внизу, в уютной и безопасной раковине, никто не прятался. А значит, некого было уговаривать на подъем, выводить наружу, тащить на себе. Вот руль, педали, коробка скоростей. Пачка сигарет в бардачке. И битком набитый багажник за спиной, хотя я точно знал, что там сейчас ничего нет.
…аптечки, турникеты, бандажи…
У этого жильца не было лестницы. У него была дорога.
Он весь был здесь, и только здесь.
— Что мы будем делать? — спросил я. — Как тебя вытаскивать, а?
— Надо ехать, — ответил он.
Приехала вся бригада.
Пока я еще только возвращался к нашим, я всё время ломал голову: кого взять? Наверное, дядю Мишу, это его контингент. Старый водила, упрямый осел, всю жизнь за баранкой… Точно, это по части дяди Миши. Или Эсфирь Лазаревна? Железная леди знает подходцы. Наташа — вряд ли. Короче, я выбирал, взвешивал, а когда вернулся и рассказал Безумному Чаепитию историю жильца без лестницы и про Валеркиного дядю, бешеного волонтера — лампочку накаливания, которая вот-вот перегорит…
Подорвались все до единого. Если кого-то и можно было оставить на квартире без смертельной обиды, так это меня. Набились в машину, как сардины в банку. Тамара Петровна — та вообще первой выскочила за дверь. Сидела рядом со мной, барабанила пальцами по своим внушительным бедрам — репертуар подбирала, что ли?
— Что это? — я попытался угадать мелодию. — «Нас не догонят»?
— Вы с ума сошли! — вызверилась на меня добрейшая учительница музыки. — Этого еще не хватало! Это «Адажио» Альбинони. Если не поможет, попробую из Моцарта…
Я пожал плечами. Из Моцарта, из «Воплей Видоплясова» — лишь бы сработало.
Когда мы подъехали к лицею, «Нива» по-прежнему стояла у ворот, разве что багажник оказался закрыт. Бориса Семеновича видно не было: то ли сон сморил-таки его, бедолагу, то ли голод отправил на поиски чего-нибудь съестного.
— Кто первый? — спросил я. — Кто у нас герой дня?
Бодрился, да. Улыбочку клеил.
А что делать?
Вызвалась Эсфирь Лазаревна. О чем они там говорили с жильцом, уединившись в машине, мы не слышали. Близко не подходили, боясь помешать; глазели с другой стороны улицы. Судя по жестикуляции, беседы шли задушевные, мало-помалу смещаясь в профессиональные, клинические, а затем и в ругательные, майорские, командным тоном.
— Не реагирует, — сухо сообщила Эсфирь Лазаревна, вернувшись. — По всем признакам, это абулия.
— Что? — выдохнула Наташа.
— Отсутствие воли. Осознавая необходимость действия, пациент не способен его выполнить. Не может принять решение, ясно?