Генри Миллер – Этот прекрасный мир (страница 30)

Общественное предназначение художника – возрождать примитивные, архаические инстинкты, принесенные в жертву иллюзии комфорта. Если художник несостоятелен, мы не вернемся в полный жестокости и восторга воображаемый им Эдем. Боюсь, напротив, мы скорее окажемся в условиях нудной работы, какую наблюдаем у насекомых. Я не верю в несостоятельность истинного художника. Хотя, с другой стороны, какое мне дело до его состоятельности. Эту проблему я не рассматриваю. Если я предпочитаю судьбу художника и не собираюсь выходить на улицу, перекинув через плечо мушкет или котомку с динамитом, то только потому, что жизнь, которую я выбрал, меня устраивает. Она не самая комфортная на свете, но она – жизнь, и я не собираюсь менять ее на анонимность судьбы в братстве, которая закончится или верной смертью, или смертью при жизни, или, в лучшем случае, жестоким обманом. Я достаточно тщеславен, чтобы полагать: предпочитая мой образ жизни, я более способен подарить жизнь другим (хотя и это не самая главная моя забота), чем в том случае, если бы я просто следовал чьей-то идее и прожил бы свою жизнь как один из многих. Давайте не будем обманывать себя «гуманитарными порывами» насчет великого братства. Мы боремся за жизнь, стремясь сделать ее богаче, и тот факт, что миллионы сейчас готовы бороться за то, что они с позором утрачивали в течение большей части своей жизни, не делает их устремления более гуманными.

«Не мир пришел Я принести, но меч»[104], – сказал самый великий гуманист. Это высказывание не милитариста и не пацифиста; это сказал один из величайших художников, когда-либо на земле живших. Если его слова что-нибудь значат, их смысл в том, что борьба за жизнь, за лучшую жизнь, должна продолжаться день ото дня. Согласно им, сама жизнь есть борьба, и борьба постоянная. Звучит почти банально, да и в действительности, благодаря лягушачьей перспективе взглядов Дарвина и его последователей, они стали банальностью. Слова Иисуса банальны, потому что наша борьба за пищу и кров, и даже не за них, о господи, а за место работы, стала банальной. Люди борются за право работать! Звучит почти невероятно, но такова, увы, великая цель цивилизованного человека. Какая героическая борьба! Что до меня, скажу, мне многого не хватает, но, что я знаю точно, работа мне не нужна. Я выбрал путь художника и прекратил работать лет десять-двенадцать назад. И попал в крайне трудное положение. Не могу даже сказать, что мне пришлось выбирать, что таково было мое решение. Я вынужден был так поступить, чтобы не умереть от скуки. Естественно, за то, что я бросил работу и предпочел образ жизни художника, пришлось расплачиваться. Очень скоро наступила пора, когда мне пришлось выпрашивать у других корочку хлеба. Те, у кого я просил пищи и ночлега, говорили мне странные вещи. Дружище, говорил мне один, что же ты не накопил деньжонок на черный день? Другой убеждал: брат мой, открой свое сердце Господу, чтобы обрести у него спасение. И еще один убеждал: вступай в профсоюз, и мы найдем тебе работу, пропитание и крышу над головой. Никто из них не дал мне денег, которые я просил. Я понял, что меня третируют, и достаточно быстро сообразил, что третируют справедливо, поскольку, если ты выбрал свой собственный путь и идешь по нему одному тебе угодным образом, ты должен за это платить.

Я не могу не видеть в людях то, что узнал о них из опыта собственной жизни. Их иллюзии и ошибки остро огорчают меня, но не убеждают в том, что я должен жертвовать ради них собой. Мне сдается, что те, кто идеализируют фашизм, в глубине души такие же люди, как строящие коммунизм. Им нужны вожди, которые обеспечили бы их работой, пищей и кровом. Я же ищу чего-то большего, чего ни один вождь дать не может. Вообще-то я не против руководителей как таковых. Напротив, я понимаю, до какой степени они необходимы. И они будут необходимы до тех пор, пока люди не станут самодостаточными. Что касается меня, то руководитель или даже бог мне не нужен. Я мой собственный руководитель и мой собственный бог. Я верю в себя – вот и все мое кредо.

Мы живем в самый трудный для искусства век. В нем нет места для художника. Во всяком случае, об этом твердят со всех сторон. Тем не менее некоторые его находят. Пикассо нашел свое место. Джойс нашел свое место. Матисс нашел свое место. Селин нашел свое место. Оттарабанить вам весь список подряд? Возможно, самый великий из всех художник еще не нашел для себя места. Но кто этот художник? И где он? Величайший из всех, рано или поздно он должен о себе заявить. Безвестным он быть не может.

Тех, кто постоянно твердит о трудностях общения с миром, я хочу спросить: а вы пытались общаться с ним? Знаете ли вы, что означает понятие «компромисс»? Вы научились быть мудрыми и хитрыми, как змея, и такими же сильными и упорными, как быки? Или вы только вопите, как ослы, жалобно взывая к идеальным условиям все более удаляющегося будущего, когда каждый человек будет признан и достойно награжден за свои труды? Бедняги, неужели вы серьезно думаете, что такой день наступит!

По-видимому, я имею некоторое право говорить о трудностях общения с миром, поскольку мои книги запрещены как раз в тех странах, где меня можно читать на моем родном языке. Тем не менее я не без оптимизма надеюсь, что со временем меня если не поймут, то все же услышат. Все, что я пишу, заряжено динамитом, который когда-нибудь уничтожит возведенные вокруг меня барьеры. Если же я потерплю неудачу, значит в свои слова я заложил недостаточно динамита. И поэтому, пока я еще полон сил и желания, я буду закладывать в свои слова динамит. Я знаю, что робкие и пресмыкающиеся души, мои реальные враги, не осмелятся встретиться со мной лицом к лицу в честной борьбе. Я хорошо этих пташек знаю. Единственный способ задеть их за живое, это ударить их ногой по мошонке; чтобы по-настоящему донять, проникнуть в их священные внутренности и перекрутить их. Именно так поступил Рембо. Именно так поступил Лотреамон. К несчастью, те, кто называют себя их преемниками, их приемам не научились. Они много болтают вздора о революции. Сначала о революции в творчестве, потом – на улицах. Как можно их слушать и понимать, если они говорят и пишут на кастрированном языке. Они что же, создают свою прекраснейшую поэзию для небесных ангелов? Или они жаждут общения с мертвыми?

Вы хотите общения? Хорошо, общайтесь! Используйте все и любые средства! Если вы думаете, что вам удастся подкупить мир словом, путь даже ярким или даже крайне левым, вы жестоко ошибаетесь. Это все равно что выходить на ринг новичку, который думает только о том, как бы скорее с боем покончить. Обычно это плохо для него кончается. Он-то думает, что непременно нанесет противнику апперкот или попадет ему в солнечное сплетение. И совершенно забывает о защите. Он раскрывается. Каждому, кто выходит на ринг, следует сначала поучиться стратегии боксерского боя. Человек же, который отказывается учиться боксу, становится тем, кого на боксерском языке называют «обжорой». Если говорить о себе, то скажу, что на ринге я «наелся» довольно быстро. И с тех пор больше думаю головой, «тыковкой», как называют ее боксеры. Я жду теперь, когда противник откроется. Делаю обманные финты. Нырки. Ложные выпады. Тяну время. Выжидаю. И в нужный момент обрушиваюсь на противника всей моей мощью.

Я против революций, потому что они всегда подразумевают возвращение к статус-кво. Я против статус-кво, как до революций, так и после них. Я не ношу ни черных, ни красных рубашек. Я ношу рубашки, которые мне нравятся. И не хочу отдавать честь, как заводная кукла. И пожимаю руки только тем, кто мне нравится. То есть, если выражаться просто, я решительно против ритуалов, которые соблюдаются автоматически. Я верю только в немедленное и личное действие.

Я писал в Америке на сюрреалистический манер еще до того, как впервые услышал само слово «сюрреализм». И конечно, тут же получил за это пинок в промежность. Но я продолжал писать в Америке в той же манере еще десяток лет, не напечатав ни одной рукописи. Чтобы как-то прожить, я просил подаяния, занимал, воровал. Наконец, я из страны уехал. Иностранцем в Париже без друзей я прошел через еще худшие испытания, хотя чувствовал себя все-таки в тысячу раз лучше, чем прежде. Я впал в такое отчаяние, что наконец решил взорваться – и я взорвался. Наивные английские критики так вежливо, в обычной своей идиотской манере, писали о «герое» моей книги («Тропик Рака»), будто бы мной придуманном. Я как можно более ясно дал понять, что говорю в книге о самом себе. И я выступал в ней под моим собственным именем. Я не писал о выдуманном: это был автобиографический документ, книга о человеке.

Я упоминаю о ней только потому, что она отметила поворотный пункт в моей литературной карьере, точнее, жизни. На определенном этапе я решил, что теперь буду писать обо мне самом, о моих друзьях, о моем опыте, о том, что я знаю и что видел собственными глазами. Все прочее, по моему мнению, это литература, а она мне неинтересна. Я также понял, что должен научиться ограничиваться моим личным опытом, моим кругозором, моими знаниями. Я научился не стыдиться себя, писать о себе свободно, рекламировать себя, пробиваться, если это бывало необходимо, локтями. Величайший человек, которого породила Америка, не стыдился торговать своими книгами вразнос от двери до двери. Он верил в себя, и он в величайшей степени верил в других. Гёте тоже не постыдился попросить друга замолвить за него словечко перед критиками. Андре Жид и Марсель Пруст не постыдились напечатать свои первые книги за собственный счет. Джойс отважно годами искал человека, который напечатал бы его «Улисса». Что ж, мир был тогда лучше? Люди были добрее, умнее, добродушнее, понятливее? Получил ли Мильтон достойную цену за свой «Потерянный рай»? Я мог бы перечислять примеры до бесконечности. Что с того пользы?