Я говорю о кино как о действительности, о чем-то существующем, имеющем вес, подобно музыке, живописи или литературе. Я настоятельно возражаю тем, кто рассматривает кино как средство эксплуатации других искусств или даже синтеза их. Кино не есть иная форма того или сего и не продукт синтеза прочих тех и этих. Кино есть кино и ничего более. И этого достаточно. Вообще-то, оно само по себе потрясающе.
Как и любое другое искусство, кино в состоянии создавать противостояния, будить мятеж. Кино способно производить для человека то же, что и другие искусства в свое время, а может, и больше, но первейшее к тому условие, по сути – предварительное требование – таково: отберите его у толпы! Я вполне понимаю, что не толпа снимает нам фильмы, – во всяком случае, технически. Но в глубинном смысле на самом деле создает кино именно толпа. Впервые в истории искусства толпа диктует художнику. Впервые в истории человечества родилось искусство, обслуживающее исключительно толпу. Быть может, некое смутное понимание этого необычайного и досадного факта объясняет то упорство, с каким «почтеннейшая публика» цепляется за свое искусство. Немой экран! Образы-тени! Никакого цвета! Призрачные, фантомные начала. Тупые массы в вонючих гробах, какими были первые кинотеатры, наглядно воображают себя. Бездонное любопытство – видеть себя отраженными в волшебном зеркале эпохи машин. Из какого громадного страха и какой тоски родилось это «народное» искусство?
Я легко могу вообразить, что кино так и не возникло. Могу измыслить расу людей, которые совершенно не нуждаются в кино. Но я не в силах представить, как роботы этой эпохи обойдутся без кино – хоть какого-нибудь. Наши оголодавшие инстинкты из века в век требуют все больше подделок. А кино – идеальная подмена жизни. Кто-нибудь вообще замечает, с каким видом эти охочие до фильмов выходят из кинотеатров? Эта мечтательная бессмысленность, эта опустошенность извращенца, мастурбирующего в темноте! Их едва отличишь от наркоманов – они выбираются из кинозала, как лунатики.
Это, конечно, именно то, чего хочет наша уставшая, измученная рабочая скотина. Не надо ей добавлять ни ужасов, ни смуты, ни загадок, ни чудес и галлюцинаций – лишь покоя, передышки от забот, нереальности грезы. Но грезы приятной! Ублажающей! И как тут сдержаться и не утешить бедолаг, коим приходится утолять неукротимую жажду толпы. В среде интеллигенции модно высмеивать и порицать попытки – поистине геркулесовы попытки – режиссеров, в особенности голливудских колдунов. Им невдомек, какой изобретательности это требует – ежедневно творить наркотик, способный обороть бессонницу толпы. Без толку порицать режиссеров, без толку досадовать на недостаток вкуса у публики. Таковы упрямые факты – это не лечится. Потакающий и потакаемый должны быть устранены – оба разом! Другого решения нет.
Как говорить об искусстве, которое никто искусством не признает? Знаю, об «искусстве кино» уже много чего написано. В газетах и журналах о нем можно читать едва ли не ежедневно. Но не обсуждения искусства кино вы там обнаружите – скорее жуткий, кое-как сляпанный зародыш, каким он теперь открыт нашим взорам, мертворожденный, искалеченный в утробе акушерами искусства.
Уже сорок лет кино пытается родиться как следует. Представьте себе, каковы шансы у существа, потратившего на свое рождение сорок лет жизни! Как может надеяться оно не быть чудищем, идиотом?
Признаю тем не менее, что ожидаю от этого чудища-идиота грандиознейшего! Я ожидаю от этого чудища, что оно пожрет своих отца и мать, пронесется в буйном помешательстве и уничтожит мир, доведет человека до неистовства и отчаяния. Никак иначе. Есть закон воздаяния, и он гласит, что даже чудище должно оправдать свое существование.
Пять или шесть лет назад мне выпала удача посмотреть «L’Age d’Or» – фильм Луиса Бунюэля и Сальвадора Дали, вызвавший бурю в «Студии-28»[18]. Впервые в жизни у меня сложилось впечатление, что я смотрю фильм, который есть чистое кино – и ничего, кроме кино. С тех пор я считаю «L’Age d’Or» уникальным и несравненным. Прежде чем продолжить, я бы хотел отметить, что в кино последние почти сорок лет хожу регулярно и за это время посмотрел несколько тысяч фильмов. Таким образом, следует иметь в виду, что, восхваляя фильм Бунюэля – Дали, я не забываю о посмотренных мною следующих замечательных кинокартинах:
«Последний смех» (с Эмилем Яннингсом)[19]
«Берлин»[20]
«Le Chapeau de Paille d’Italie» (Рене Клера)[21]
«Le Chemin de la Vie»[22]
«La Souriante Madame Beudet» (Жермен Дюлак)[23]
«Man Braucht Kein Geld»[24]
«La Mélodie du Monde» (Вальтера Руттмана)[25]
«Le Ballet Mécanique»[26]
«Что снится молодым фильмам» (графа де Бомона)[27]
Рокамболеск[28]
«Три товарища и одно изобретение»[29]
«Иван Грозный»[30] (с Эмилем Яннингсом)
«Кабинет доктора Калигари»[31]
«Толпа» (Кинга Видора)[32]
«La Maternelle»[33]
«Отелло» (с Крауссом и Яннингсом)[34]
«Экстаз» (Махаты)[35]
«Трава»[36]
«Эскимос»[37]
«Le Maudit»[38]
«Лилиан» (с Барбарой Стэнвик)[39]
«A Nous la Liberté» (Рене Клера)[40]
«La Tendre Ennemie» (Макса Офюльса)[41]
«Путевой обходчик»[42]
«Броненосец „Потемкин“»[43]
«Les Marins de Cronstadt»[44]
«Алчность» (Эрика фон Штрогейма)[45]
«Буря над Мексикой» (Эйзенштейн)[46]
«Трехгрошовая опера»[47]
«Mädchen in Uniform» (с Доротеей Вик)[48]
«Сон в летнюю ночь» (Райнхардт)[49]
«Преступление и наказание» (с Пьером Бланшаром)[50]
«Пражский студент» (с Конрадом Фейдтом)[51]
«Poil de Carotte»[52]
«Banquer Pichler»[53]
«Осведомитель» (с Виктором Маклагленом)[54]
«Голубой ангел» (с Марлен Дитрих)[55]
«L’Homme à la Barbiche»[56]
«L’Affaire est dans le Sac» (Превер)[57]
«Моана» (О’Флаэрти)[58]
«Майерлинг» (с Шарлем Буайе и Даниэль Дарьё)[59]
«Крисс»[60]
«Варьете» (с Крауссом и Яннингсом)[61]
«Чан»[62]
«Восход солнца» (Мурнау)[63] —
а также о
трех японских фильмах (о древней, средневековой и современной Японии), чьих названий я не помню,
а также о
документальном фильме про Индию,
а также о
документальном фильме про Тасманию,
а также о
документальном фильме Эйзенштейна о мексиканских церемониях, посвященных смерти,
а также о
психоаналитическом фильме о сновидениях[64], времен немого кино, с Вернером Крауссом,
а также о
кое-каких фильмах Лона Чейни, в особенности том, который по роману Сельмы Лагерлёф, где играла Норма Ширер[65],
