Генри Хаггард – Рыцарь пустыни, или Путь духа (страница 40)

– Если принять предсказание твоей лодки, – заявила она, – я должна поверить в то, что он не только останется на западе, но и умрет там, ибо, посмотри, свет погас.

– Умирают не только человеческие тела, – ответила Бахита в свойственной ей резкой манере, – а также их надежды, мечты и даже удача. Кто скажет, что именно?

Пока она это говорила, откуда-то из темноты бассейна в круг света лампы, которую она держала в руках, вернулась их волшебная ладья. Порыв ветра из гробниц по ту сторону бассейна, задувший лампу, одновременно наполнил ее парус и вернул ее назад, наполовину наполненную водой, которую она зачерпнула при повороте, причем вернул быстро и прямо к тому месту, где Меа на коленях стояла у края воды. Увидев это, она вскрикнула от радости и, наклонившись над водой, протянула руки и поймала ладью, прежде чем той утонуть, и прижала ее к груди.

– Положи ее, – приказала Бахита, – ты ведь в нее не веришь. К тому же она мокрая, и ты испортишь свое платье. Нет, нога бея – моя, а не твоя. Это я привезла ее от колодцев.

И они принялись ссориться из-за несчастной мумифицированной конечности, которую Руперт в последний раз видел много дней назад, когда пытался отступить через горы. Древние заклинания Бахиты, как обычно, были весьма любопытны, хотя теперь, когда в них был задействован потерянный фрагмент его тела, Руперт нашел их не слишком приятными. Сам он в такие вещи совершенно не верил. Они интересовали его скорее с исторической или даже духовной точки зрения. Но больше всего его тронуло то, какую роль играла в этом ритуале Меа. Было видно, что ее интерес к будущему нисколько не ослаб. Более того, Руперт чувствовал, что еще не скоро забудет лицо этой красивой, хотя и странноватой девушки, обитательницы пустыни и наследницы древней династии, когда она выхватила из воды тонущую лодку и ее малоприятный груз и, словно ребенка, прижала к своей груди. Эта картина ничуть не облегчила его расставание с ней.

Когда, наконец, Руперт вернулся домой – ковылять, опираясь на костыль, среди камней храма было делом нелегким – он сел на ступени, уверенный в том, что Меа захочет увидеть его и ему придется пережить эти мгновения. Вскоре собака рядом с ним залаяла, а в следующее мгновение он увидел, как она медленно идет по дорожке к его дому. Плащ на ней был распахнут, платье все еще мокрое там, где она прижимала к груди лодку, с которой капала вода. Руперт попытался встать ей навстречу.

– Сиди, Руперт-бей, – сказала она. – Сиди. Зачем тебе вставать ради меня?

– Я не могу сидеть, пока ты стоишь, – ответил он.

– Тогда я тоже сяду, по другую сторону от пса. Ведь, правда, он похож на того бога на стене, как ты называл его, Анубис, брат Осириса? Нет, только не рычи на меня. Анубис. Я не обижу твоего хозяина. Ты, злобный божок мертвых.

– Где ты была, что платье на тебе мокрое? – спросил Руперт.

– Спроси Анубиса. Он мудр и знает не меньше своего хозяина. Я была в склепе и наклонилась над водой, чтобы посмотреть, не сделалась ли я уродливее, чем обычно.

– Вздор! – ответил Руперт.

– Ты мне не веришь? Тогда, значит, меня мучила жажда, и я решила сделать глоток воды. Когда много плачешь, очень хочется пить. Все еще не веришь? Тогда, наверно, я посмотрела в воду и увидела там картины.

– Какие же картины ты могла увидеть в таком темном месте?

– О, разные, и темнота не помеха. Можно видеть картины внутри, как ты, когда был слепым. Я скажу тебе, что я вижу. Я вижу, что ты возвращаешься сюда и я больше не плачу. Я… я счастлива. Пусть этот пес перейдет на другую сторону. Он хочет меня укусить, он ревнует, потому что ты смотришь на меня, а не на него.

Возмущенный Анубис был пересажен на другую сторону, однако даже с безопасного расстояния он продолжал рычать и скалить зубы.

– Очередная чушь Бахиты, как я понимаю, – произнес Руперт. – Мне казалось, ты перестала верить в ее байки и знамения.

– Что означают байки и знамения? Ничего. Бахита – выжившая из ума старуха, боги – старые камни, я в них не верю. Раз ты так говоришь, значит, так оно и есть. Я верю тебе и себе – тому, что говорит мне мое сердце. А мое сердце говорит мне, что ты вернешься. Поэтому я счастлива.

– В таком случае, Меа, боюсь, что твоему сердцу известно больше, чем мне.

– Да, – ответила она, – оно думает больше, чувствует больше и знает больше. И это правильно. Ты чего ожидал? – и внезапно оставив свой ломаный английский, Меа заговорила с ним на своем богатом, родном арабском. – Послушай, Руперт, гость моего дома, гость моего сердца, спаситель моего тела, проливший ради меня свою кровь. Ты считаешь меня глупой, греющей руки на болотных огнях, срывающей цветы, которые вянут, верящей, будто это бессмертные звезды, упавшие, чтобы украсить ее грудь и волосы. И все же она находит в болотном огне тепло, а у мертвого цветка – сердце. Я думаю, что ты вернешься, как и почему, неважно, но на всякий случай ты дашь мне клятву, ты поклянешься мне именем своего Иисуса, чтобы никогда ее не нарушить.

– Что за клятва? – с тревогой спросил Руперт.

– Вот эту: иногда лампы гаснут, и там, где нам казалось, был свет, воцаряется тьма. Иногда надежда изменяет нам, а смерть подстерегает там, где должна быть жизнь. Это может случиться с тобой, Руперт-бей, в твоей холодной, западной стране заходящего солнца.

– Ты хочешь сказать, что я найду свою жену мертвой? – спросил он дрогнувшим голосом. – Что, ты видела в воде такую картину?

– Нет, этого я не видела и не знаю. Думаю, она жива, и с ней все хорошо. Но смерть бывает разной. Может умереть вера, может умереть надежда, может умереть любовь. Говорю тебе, я не знаю. Я не владею волшебством. Я не верю в пророчества. Я верю лишь в то, что говорит мне мое сердце, и возможно, оно ошибается. И все же я прошу тебя поклясться мне. Если то, что произойдет с тобой там, больше не будет удерживать тебя на Западе, если тебе понадобится обрести новую веру, новую надежду и новую любовь, в таком случае возвращайся в Таму и ко мне. Поклянись мне именем твоего бога, Иисуса. Чтобы я была уверена, что ты сдержишь свое слово.

– Я не клянусь его именем, – ответил Руперт. – Да и вообще, зачем мне клясться?

– Ради меня, Руперт-бей, ради меня. Выслушай, что я скажу, и решай. Говорю тебе, что если ты не вернешься, я умру. Я не прошу быть твоей женой, для меня это не главное, но я хочу видеть тебя каждый день. Если я не буду тебя видеть, я умру.

– Но, Меа, это невозможно, – возразил он. – И ты знаешь, почему.

– Если это невозможно, что ж, пусть так и будет. Я умру. Так будет даже лучше. Возможно, я убью себя. Не знаю, во всяком случае, я уйду отсюда. Я не прошу тебя обещать мне вернуться, если тем самым ты нарушишь клятвы, данные другим, а лишь в том случае, если ты больше не будешь связан никакими другими клятвами. А теперь выбирай, Руперт-бей. Дай мне жизнь или дай мне смерть, на твое усмотрение. Изреки свой приказ. Я не стану на тебя сердиться. Объяви свою волю, и я, твоя рабыня, ее исполню, – с этими словами она встала перед ним, покорно склонив голову и сложив на груди руки.

Руперт посмотрел на нее. Он нисколько не сомневался, что она говорит серьезно. Меа всегда говорила то, что думала и поэтому заявила, что если он не исполнит это странное ее желание, если откажет ей в надежде на его возвращение, то она умрет. По крайней мере, он так ее понял. Одно было ясно: если у нее будет надежда, она не умрет и не запятнает своей кровью его душу.

Руперт вновь посмотрел на нее, стоящую в лунном свете наподобие статуи, этакое воплощение смирения, и его дух дрогнул. Изувеченное лицо залила краска стыда, стыда за то, что эта честная, преданная, порядочная женщина вынуждена обнажать перед ним свою душу, говоря ему, что сердце ее умрет от голода, если он не утолит его крошками утешения, как она о том его просит. И колебания оставили его.

– Меа, – произнес он, добрым и приятным голосом, в котором, пожалуй, заключалось его самое главное обаяние. – Меа, мой закон говорит «Не клянись вовсе»[18]. Я совсем недавно читал его тебе. Скажи, Меа, неужели одного моего слова тебе недостаточно?

– Слово моего господина как клятвы других мужчин, – ответила она, приподнимая смиренно потупленный взор.

Тогда он, преклонив одно колено, наклонился вперед, но не в знак покорности, а потому что ему было трудно стоять без посторонней помощи, и вытянув руку, убрал скрещенные руки с ее груди и, прижав их к своему лбу, поклонился сам, тем самым показывая, что отныне он ее раб. Это был древний жест признания своей покорности, который полагался господину или победителю, и Меа, дитя Востока, прекрасно его поняла.

– Моя благородная Тама, – продолжал Руперт, – кроме моей жены, моя новая жизнь – твоя, ибо ты вернула ее мне. После нее и моей матери ни одну женщину я не чту так, как чту тебя, мою повелительницу и друга. Поэтому, Меа, коль ты того желаешь и считаешь, что это сделает тебя счастливее, если вдруг я останусь один – хотя Боже упаси! – я обещаю тебе, что вернусь и проведу с тобой всю мою жизнь, пока не наскучу тебе, но не как муж, который, по твоим словам, тебе не нужен, и что может оказаться невозможным, но как брат и друг. Ты это хотела от меня услышать? – он выпустил ее руку и, вытянув свои, еще раз поклонился ей на восточный манер, чтобы его пальцы коснулись ее ног, после чего поднялся вновь.