Генри Хаггард – Рыцарь пустыни, или Путь духа (страница 27)

Демонического вида дворецкий, искренне симпатизировавший Руперту, оттолкнув в сторону лакея, проводил его до экипажа и пробормотал, что очень надеется «по возвращении из тех диких мест увидеть его живым».

Дверь кареты захлопнулась, лакей со свадебной бутоньеркой в петлице прикоснулся к полям шляпы и запрыгнул на облучок. Кэбмен взмахнул украшенным белыми лентами кнутом, и лошади рысью устремились вперед, в темноту, ибо шел проливной дождь. Наконец Руперт получил возможность побыть наедине с Эдит – целых десять минут.

Она с любовью взяла его руку, ибо на большее вряд ли бы была способна, так как прохожие пялили глаза на украшенную гербом аристократическую карету, лошадей и слуг со свадебными бутоньерками в петлицах. Она напомнила ему, как они вместе ехали с вокзала, когда он вернулся с Востока, сказала, что ей с трудом верится, что сейчас она снова провожает его на Восток, но уже как жена. Она говорила больше чем он, чье сердце было переполнено печалью и в нем не находилось места для слов. Сколько месяцев он мечтал о другом отъезде, вместе с молодой женой! Внезапно он вспомнил, что забыл ей дать свой каирский адрес, и всю оставшуюся часть их короткой поездки до вокзала был занят тем, что, несмотря на постоянные толчки кареты, старался записать его как можно разборчивее.

Затем последовала вокзальная суматоха. Носильщики, решив, что перед ними отъезжающая в свадебное путешествие пара, и выяснив у кэбмена его имя, увязались за ним с криками «полковник!», а иногда даже «милорд!». Каково же было их удивление, когда выяснилось, что он путешествует один почтовым поездом до Бриндизи. Наконец все было улажено, и наша пара одиноко стояла у двери вагона для курящих, в котором кроме Руперта было еще двое пассажиров.

Когда проводник велел всем занять свои места, лакей шагнул вперед и, в очередной раз коснувшись полей шляпы, вручил Руперту письмо лорда Дэвена и сказал, что ответ не требуется. Роберт сунул его в карман плаща и обнял жену, которая, платочком вытерев слезы, вымучила улыбку, а спустя минуту, показавшуюся ему вечностью, огромный локомотив свистнул и, пыхтя паром, потащил за собой состав в дождь и ночь.

Руперт какое-то время сидел неподвижно, видя перед собой застывшую на платформе Эдит. Но затем ее образ постепенно начал тускнеть, а его мысли – проясняться. Тогда он сунул руку в карман за трубкой – скорее по привычке, нежели из желания закурить, но вместо трубки обнаружил в кармане нечто другое – письмо лорда Дэвена, о котором он уже забыл.

– Интересно, что он мне пишет? – удивился Руперт, взломав на конверте печать, и начал читать. И вот что он прочитал:

«Мой дорогой Руперт,

Когда вы сказали мне, что застраховали свою жизнь на 10 000 фунтов и завещали эту сумму Эдит, я сказал вам, что также предложил ей свадебный подарок в виде денежной суммы. („Так и было, – подумал Руперт, – у меня совершенно вылетело из головы“.) И сейчас я пишу вам, чтобы сказать, что я выполнил свое обещание, а именно перевел ее попечителям для ее личного пользования сумму в 25 000 фунтов, проценты с которой будут выплачиваться ей ежеквартально. Она также имеет право по своему усмотрению распорядиться основной суммой, завещав ее любому, как сочтет нужным. Однако в случае, если у нее будут дети, после ее смерти эта сумма будет разделена в равных долях между ними всеми».

«Это много, – подумал про себя Руперт, – интересно, почему он дал ей столько? Но, по крайней мере, она не будет ни в чем нуждаться».

Затем он принялся читать письмо дальше и нашел ответ на свой вопрос.

«Возможно, вы удивлены, откуда во мне такая щедрость. Наверно, есть смысл сразу открыть карты, хотя, наверно, вы уже и сами догадались. А именно, хотя она об этом не подозревает, вы же рано или поздно об этом узнаете: Эдит – моя дочь».

Эти слова обескуражили Руперта. Он ощутил силу удара, хотя и не сразу понял его последствия. Он трижды перечитал слова лорда. Затем, когда их смысл дошел до него окончательно, он понял, что должен держать себя в руках, и не имеет права давать выход своим чувствам, ибо два других пассажира в вагоне, явно терзаемые любопытством, исподтишка наблюдали за ним поверх страниц своих газет. Ладно, он дочитает письмо, а потом уже подумает.

«Вполне возможно, что моя покойная жена Клара, с которой, как вы наверняка помните, вы были дружны в вашей юности, выражала вам, как это она делала в разговорах с другими, свою ревность и даже ненависть к Мариан Бонниторн. У нее имелись на то веские причины, хотя Клара, с которой до ее смерти мы много лет фактически жили раздельно, не имела реальных причин для своих жалоб. Равно как и Бонниторн, который в конце концов ушел в монастырь, оставив жену без средств к существованию. Вряд ли вам нужны подробности, ибо мои нынешние действия убедят вас в том, что я говорю правду. Я также не ищу себе оправданий. Я смотрю на свои близкие отношения с Мариан Бонниторн, которую я искренне любил и которая любила меня, как на самый приятный эпизод в моей жизни, которую, несмотря на весь внешний успех, я бы не назвал завидной. Я крайне рад, что у нас родилась Эдит, тем более, что ей, похоже, суждено быть единственным моим отпрыском. То, что она незаконнорожденная, ничуть меня не расстраивает, ибо я невысокого мнения об институте брака. Я отношусь к Эдит со всей теплотой и любовью, с какими бы я относился к ней, будь она моим законным ребенком. Я с великой радостью публично объявил бы ее своей дочерью, но воздерживаюсь от этого шага ради нее самой.

И вновь о наших делах. Теперь вам наверняка ясно, почему я всячески содействовал браку между вами и моей дочерью, а также почему я скрыл правду от вас обоих, опасаясь, что стань она вам известна, как вам в голову пришла бы какая-нибудь абсурдная мысль, – к чему вы, увы, по моим наблюдениям, склонны, – которая бы вынудила вас разорвать помолвку.

У меня нет оснований, Руперт, думать о вас иначе. Об одном деле я умолчу, хотя, пусть даже непреднамеренно – не знаю, каковы были ваши намерения в те дни – вы оказали мне огромную услугу. Я не держу на вас зла, как полагаю, и вы на меня, когда дочитаете это письмо. Но есть и иная причина для нашей взаимной антипатии. Я искренне желал иметь собственных сыновей. Признаюсь честно, с годами это вполне понятное желание превратилась едва ли не в навязчивую идею, но стоит мне подумать об этих сыновьях, как на их месте я вижу в а с. Вы унаследуете титул и внушительное состояние, которое должно было перейти им. Поэтому вполне естественно, что я сделал все для того, чтобы единственный ребенок получил свою законную долю, а после нее, в свою очередь, и ее дети.

И еще кое-что. Я уважаю вас. Думаю, что, возмужав, вы стали хорошим человеком и верны вашим принципам, хотя я и не разделяю их. Вы сделали то, чего не сделал ни один из нас, а именно, собственными трудами снискали себе положение в обществе и доброе имя. Поэтому я со спокойной душой и уверенностью вручаю Эдит в ваши руки, тем более что вы искренне привязались к ней. Иначе она с большой вероятностью угодила бы в другие – а именно, этого мота и проходимца Дика Лермера, которого я рекомендовал бы вам остерегаться.

Искренне ваш,

Дэвен.

P.S. Я весьма сожалею, что именно в этот момент вашей жизни вы получили приказ вернуться в Египет. Вам следовало настоять на том, чтобы Эдит сопровождала вас, ибо carpe diem[13] и связанные с ним радости – прекрасный девиз. Глупо оставлять жену одну, пусть даже это жена только по имени. Но, как обычно, тут сказались ваше собственное упрямство и донкихотовские замашки, ибо этим утром Эдит предлагала поехать с вами. Вы же, в моем присутствии, отказали ей в этом желании. Я не стал вмешиваться, и теперь вы несете всю ответственность за ваше решение. Поверьте, ради вас обоих я искренне желаю вашего скорейшего возвращения.

Руперт вернул письмо в конверт, который, в свою очередь, сунул в карман. Что он мог сказать, а тем более сделать? Судьба поймала его в свои сети. Да, но чем все это кончится? Он спрашивал это у ночи, он спрашивал у собственного сердца, но ответа так и не услышал. Лишь стук колес, уносивших его вдаль, как будто превратился в слова, говоря ему:

– Ты женился на дочери Дэвена! Несчастный! Несчастный! Несчастный!

Колеса поезда пели ему эту песню, пока он ехал по Англии, Франции и Италии. Затем груз этой песни принял винт судна, и она преследовала его до тех пор, пока перед ним не возникли берега Египта, и он вновь посмотрел в лицо своему долгу.

Глава XI. Подношение богам

Примерно через шесть недель после того, как он на вокзале Черинг-Кросс попрощался с Эдит, Руперт вновь стоял на берегах Нила, глядя при свете полной луны на каменных колоссов на фасаде храма в Абу-Симбеле. Сколько же событий произошло с ним с тех пор, как он смотрел на их кроткие каменные улыбки. Не удивительно, что их неизменность не только показалась ему странной, но даже слегка раздражала. Почему-то он ожидал, что они тоже изменятся.

Безусловно, сам Руперт изменился, причем, настолько, что обладай эти статуи памятью, они бы вряд ли узнали его, ибо теперь на нем были длинные одеяния арабского шейха. Впрочем, он отдавал себе отчет в том, что они бессильны скрыть его европейское происхождение. И все же он надеялся, что в этой жаркой, опустошенной войной земле, по которой редко кто путешествовал, они помогут ему избежать подозрительных взглядов бродячих арабов, или даже шпионов, следящих за его небольшим караваном из зарослей чахлого кустарника или с вершины бархана в паре миль отсюда.