Генри Хаггард – Рассвет (страница 11)

После этого дела шли достаточно гладко примерно в течение месяца или даже более того. К счастью для Филипа, самый болезненный вопрос, касавшийся Марии Ли — и становившийся все болезненней по мере того, как Филип его обдумывал — был на некоторое время отложен, поскольку молодая леди уехала навестить свою тетушку на остров Уайт.

Дважды в течение этого месяца Филипу удавалось под разными предлогами удрать в Лондон и навестить свою жену — он нашел, что она ведет себя настолько терпеливо, насколько это вообще возможно в сложившихся обстоятельствах, однако счастливой не выглядит. Действительно, во время второго тайного визита Хильда настойчиво говорила о позоре своего положения и даже умоляла Филипа во всем признаться отцу и очистить свою совесть — либо позволить ей сделать это. Филип отказался от обоих вариантов, причем во время этого разговора были произнесены некоторые резкие слова, за которыми, впрочем, последовало примирение.

Вернувшись после этого домой, Филип обнаружил записку, подписанную «с любовью, Мария Ли», в которой сообщалось, что девушка вернулась домой и ждет его на обед завтра же.

Разумеется, он пошел — у него не было выбора. Удача снова благоволила к нему, поскольку у Марии Ли гостила некая крайне неуверенная в себе молодая леди, не отходившая от Марии ни на шаг — к большому отвращению последней и к еще большему облегчению Филипа. Впрочем, не избежал он и серьезного испытания: ему было зачитано письмо Хильды из Германии, весьма живо описывающее повседневную жизнь в маленьком немецком городке и состояние здоровья дядюшки, полностью, по словам Хильды, исключающее любые возможности ее возвращения в Англию. Увы! Филип прекрасно знал каждую строчку этого письма, поскольку именно его Хильда писать отказалась — и он сочинял его сам, всего неделю назад. Однако выяснилось, что Филип поднаторел в искусстве лжи: он прочитал письмо, не моргнув и глазом, после чего обсудил его содержание с Марией, ни разу не покраснев и не смутившись.

Тем не менее трудно было рассчитывать, что мисс Ли всегда будет видеться с ним в компании своей туповатой дуэньи, поэтому Филип серьезно обдумывал свою линию поведения на будущее. Сперва ему пришло в голову, что безопаснее всего было бы довериться Марии Ли, положившись на щедрость ее души — но когда дошло до дела, он оказался слишком слаб, чтобы признаться в своем позорном поведении женщине, чье сердце он завоевал и с которой был связан обязательствами, кои любой джентльмен должен почитать священными…

Филип представил то презрительное изумление, с которым она будет слушать его признание — и решил рискнуть, то есть — предпочел отдаленную катастрофу сиюминутному позору. В конце концов, он ухитрился установить с Марией доверительные и даже интимные, но одновременно совершенно безгрешные отношения, что поначалу несколько озадачило девушку, но потом она со всей пылкостью влюбленного сердца приписала сдержанность Филипа его благородной и романтической натуре.

Сама Мария совершенно не подходила на роль романтической и таинственной возлюбленной своего героя. Живая, искренняя и открытая, как солнечный луч, она не понимала, почему их отношения должны сохраняться в такой мрачной таинственности, и почему жених в тех редких случаях, когда осмеливается ее поцеловать, обставляет этот процесс таким количеством мер предосторожности, будто собирается совершить убийство.

Она была скромной и невинной девушкой; в глубине души она считала, что это совершенно чудесно — Филип в нее влюбился! Этим стоило гордиться, и Марии Ли было все труднее отказывать себе в удовольствии открыто провозгласить Филипа своим нареченным и похвастаться им перед друзьями и знакомыми — восхитительная слабость, свойственная любому женскому сердцу.

Однако, хотя подобное ограничение и вызывало у нее некоторое раздражение, она не позволяла себе принести в жертву тщеславию любовь и доверие Филипа. Все, что он делал, было, вероятно, мудро и правильно… тем не менее, она все же несколько раз воспользовалась оказией, чтобы изложить Филипу свои взгляды на их тайную помолвку и задать ему вопросы, на которые Филипу становилось все труднее отвечать.

Вот так, благодаря искусной дипломатии и огромному количеству лжи самого художественного толка Филипу удалось протянуть целых шесть месяцев; однако следовало признать, что в целом положение его нимало не улучшилось. Хильду все сильнее и сильнее раздражал позор ее положения; Мария Ли с каждым днем становилась все нетерпеливее и все сильнее жаждала обнародовать их помолвку; наконец, что немаловажно, отец почти ежедневно заводил с Филипом разговоры о мисс Ли, пока не вынудил его признаться, что между ними с мисс Ли возникло кое-какое взаимопонимание.

Старый сквайр был человеком проницательным и много повидавшим; ему не понадобилось много времени, чтобы догадаться: означенное взаимопонимание до сих пор не превращается в помолвку исключительно по вине Филипа. В самом деле, недавно Дьявол Каресфут окончательно уверился, что достопримечательности Лондона имеют для его сына особенную ценность. Разумеется, мысль о тайном браке ему в голову не приходила — он был слишком хорошего мнения о здравом смысле сына и не мог представить, что тот сознательно поставит под угрозу собственное наследство, женившись без отцовского разрешения и ведома. Однако упрямство Филипа раздражало его чрезвычайно. Дьявол Каресфут не привык к поражениям — не собирался сдаваться и теперь. Он всем сердцем желал заключения этого брака, и лишь очень, очень веская причина могла бы отвратить его от достижения этой цели.

Поразмыслив и придя к описанным выше выводам, он не стал ничего говорить Филипу — но немедленно начал претворять в жизнь собственный план. К трем часам пополудни он приказал запрячь в экипаж пару лошадей — пользовался этим средством передвижения сквайр нечасто — и велел кучеру проследить, чтобы его парик был правильно завит. Всем в поместье было хорошо известно, что плохо завитый парик кучера оказывает отвратительное воздействие, во-первых, на нервы мистера Каресфута, а во-вторых, на ближайшие жизненные перспективы его владельца.

Ровно в три часа тяжелая, запряженная двумя громадными серыми красавцами карета, раскачиваясь на тугих рессорах, подъехала к парадному входу, и на крыльцо, опираясь на трость с золотым набалдашником, вышел сквайр, как обычно, одетый в старомодные бриджи. Он торжественно прошествовал к карете и уселся точно посередине заднего сиденья, не откидываясь на спинку, как это принято в наши разнузданные дни, но держа спину идеально прямо. Невозможно представить себе более внушительное зрелище, чем этот старый джентльмен, медленно едущий в величественном экипаже по деревенской улице. Зрелище это до такой степени потрясло перепуганных появлением сквайра детей (оно и впрямь было непривычным, поскольку сквайр не выезжал из поместья уже несколько лет), что они преодолели свое природное любопытство и разбежались.

Когда карета миновала ворота Аббатства, сквайр приказал ехать к дому мисс Ли, куда и прибыл вполне благополучно. Здесь его с почетом проводили в гостиную, и слуга отправился на поиски мисс Ли, которая вскоре нашлась в саду.

— К вам джентльмен, мисс!

— Меня нет дома! Кто там еще?

— Мистер Каресфут, мисс.

— Ах, да почему же ты сразу не сказал!

Считая само собой разумеющимся, что Филипп нанес ей неожиданный визит, Мария Ли побежала к дому.

— Ах, Филип! — воскликнула она, распахивая двери. — Как это мило с твоей… о-о-о!

Мистер Каресфут-старший развернулся от камина, где он стоял, подошел к ней и поклонился самым внушительным своим поклоном.

— Моя дорогая Мария, впервые за долгие годы я слышу, как меня называют Филипом. Увы! Боюсь, что это случайность — ни приветствие, ни этот милый румянец не предназначались для меня… но для кого же?

— Я подумала, — отвечала Мария, все еще в замешательстве от неожиданной встречи, — что это ваш сын Филип, он так давно меня не навещал…

— Воистину удивительно, что у него хватает выдержки не приходить туда, где его ожидает столь теплый прием! — И старый сквайр вновь поклонился с такой благородной грацией, что остатки самообладания окончательно покинули бедную маленькую Марию Ли. — А теперь, моя дорогая, — продолжал ее гость, распрямляясь и устремляя на девушку пронзительный взор своих удивительных синих глаз, — с вашего разрешения мы присядем и поговорим. Не хотите ли снять свою шляпку?

Мария немедленно повиновалась, сняла шляпку и смиренно села под огнем пылающих глаз, в разное время производивших столь любопытный эффект на таких разных людей, как покойная миссис Каресфут и ныне здравствующий Джим Брейди. Однако никакие темы для разговора в головку мисс Ли не приходили.

— Дорогая моя! — продолжал тем временем Дьявол Каресфут. — Я взял на себя смелость коснуться темы, которая весьма тесно связана с вашим счастьем, но одновременно является весьма деликатной — и я заранее прошу у вас прощения. Извинить меня может лишь то, что вы — дитя моего старого друга… ах! Мы ведь дружили пятьдесят лет назад, моя дорогая! Да. Кроме того, я, в некотором роде, также лицо заинтересованное… Вы меня понимаете?

— Нет… не совсем…

— Что ж, тогда простите старика, который не может позволить себе попусту тратить драгоценное время и должен сразу перейти к сути вопроса. Я пришел спросить вас, Мария Ли, существует ли между вами и Филипом некая предварительная договоренность? Другими словами — помолвлены ли вы?