Генри Хаггард – Перстень царицы Савской (страница 19)

Здесь следует прибавить, что, хотя существуют еще две дороги на равнину – та, по которой прошли верблюды, когда я отправлялся в Египет, и северная, ведущая к большому болоту, – но они столь же, если не более, непроходимы, во всяком случае для врага, атакующего их снизу.

Мы, должно быть, являли собой престранное зрелище, поднимаясь по этому жуткому спуску. Впереди ехал отряд знатных всадников Абати, вытянувшийся в длинную линию и переливавшийся яркими красками одежд и сверкающей стали.

Они не переставали болтать, оттого что, по-видимому, не имели ни малейшего понятия о дисциплине. За ними шел отряд пехотинцев, вооруженных копьями, или, вернее сказать, два отряда, между которыми ехала Дочь Царей, несколько человек ее приближенных, несколько военачальников и мы сами. Квик высказал предположение, что мы поместились среди пехоты потому, быть может, что пехоте труднее обратиться в бегство, нежели тем, кто сидит на лошадях. Позади всех ехал другой отряд всадников, на чьей обязанности лежало время от времени поворачивать головы и, осмотревшись, кричать, что нас не преследуют.

Нашу группу, занимавшую центр всей колонны, нельзя назвать веселой. Орм, по-видимому, был совсем болен после сотрясения от взрыва, так что пришлось приставить к нему двух всадников, которые бы следили, чтобы он не упал с седла. Кроме того его сильно удручала мысль Ъ том, что нам пришлось покинуть Хиггса, когда тому угрожает неминуемая смерть. А я – что должен был чувствовать я, оставивший в руках дикарей не только моего друга, но также и моего сына?

Лицо Македы было скрыто полупрозрачным покрывалом, но в самой позе ее чувствовались стыд и отчаяние. Я думаю также, что ее сильно беспокоило состояние здоровья Орма, оттого что она часто оборачивалась к нему, как бы желая увидеть, что с ним. Кроме того я убежден, что она была разгневана на Джошуа и других своих военачальников. Когда они заговаривали с ней, она ничего не отвечала им, а только выпрямлялась в седле. Что касается до принца, он, по-видимому, тоже был подавлен, хотя ушиб, помешавший ему, по его словам, принять вызов султана, очевидно прошел. На опасных участках дороги он слезал с коня и бежал по земле с достаточной быстротой. Как бы то ни было, на все вопросы своих подчиненных от отвечал только бранью, а на нас, европейцев, в частности, на Квика, поглядывал совсем недружелюбно. Если бы взгляды имели смертоносную силу, мы все были бы мертвы задолго до того, как добрались до ворот Мура.

Так назывался выход из ущелья, откуда мы впервые увидели перед собой обширную, окруженную горами равнину. Ее освещало солнце, и она была изумительно красива. Почти у наших ног, полускрытый пальмами и другими деревьями лежал, показывая нам плоские крыши домов, самый город, широко раскинувшийся, оттого что каждый дом стоял посреди сада – ведь здесь не было нужды в стенах и оградах. Дальше к северу, насколько хватало глаз, тянулась почти пологая равнина, доходящая до самых берегов большого сверкающего озера. Вся земля была тщательно обработана, и среди зелени всюду виднелись деревни и загородные дома.

Абати, каковы бы ни были их недостатки, были, по-видимому, хорошими хозяевами. Не находя другого исхода для своей энергии и лишенные возможности торговать с кем бы то ни было, они все свои помыслы сосредоточили на обработке земли. Земля кормила их, и подле земли они жили и умирали. Весь кругозор их был замкнут горами, и тот, у кого было много земли, был знатен, а тот, у кого было мало ее, – ничтожен; тот же, у кого совсем не было земли, был рабом. Их законы были настоящими законами землевладельческого народа; у них не было денег, и все расчеты они переводили на меру хлеба или на другие сельскохозяйственные продукты, а часто на лошадей и верблюдов или на соответствующее пространство земли.

И все же, как это ни странно, их страна – наиболее богатая золотом страна, о какой я слыхал даже в Африке, – она так богата, что, по словам Хиггса, древние египтяне ежегодно вывозили отсюда золота на много миллионов фунтов.

Но вернемся к прерванному повествованию. Принц Джошуа, который был, по-видимому, генералиссимусом армии Абати, остановился у последних ворот и стал уговаривать стражей быть отважными и биться с язычниками. В ответ на это он принял от них поздравление с благополучным исходом путешествия.

Когда были выполнены эти формальности, уничтожавшие самую возможность какой бы то ни было военной дисциплины, мы, вернее сказать, Абати, веселой толпой отправились вкушать мирные удовольствия. В самом деле, победителей, возвращающихся из какой-либо отважной экспедиции, не могли бы встретить более радостными приветствиями. Когда мы въехали в город, нас окружила целая толпа женщин, многие из которых были очень хороши собой; они бросились к своим мужьям или любовникам и стали обнимать и целовать их, а несколько поодаль стояли дети, усыпавшие наш путь цветами. И все это за то лишь, что эти отважные воины проехались по ущелью вперед и назад.

– Послушайте, доктор, – сказал мне Квик, с горечью смотревший на эту демонстрацию, – каким же героем я чувствую себя после всего этого! Я был ранен навылет в грудь, меня бросили в Спайон Копе, сочтя за убитого, и обо мне написали в официальном отчете, – а в моем родном городишке никто и не встретил меня, хотя я телеграфировал мужу моей сестры и сообщил, когда придет поезд, с которым я приеду. Говорю вам, доктор, никто не поднес мне даже пинты пива, не говоря уже о вине. – И он указал на женщину, поившую вином одного из всадников.

Проехав по нескольким улицам этого восхитительного города, мы добрались наконец до главной городской площади – обширного пространства земли, пышно заросшего цветами и деревьями. В одном конце этой площади стояло длинное невысокое здание с белоснежными стенами и позолоченными куполами, окруженное двумя стенами, между которыми находился ров с водой, вырытый на случай нападения. Позади него, на некотором расстоянии, возвышалась огромная скала.

Это был дворец, в который я во время моего предыдущего посещения Мура входил всего два раза, когда Дочь Царей принимала меня в официальной аудиенции. Площадь со всех сторон окружали стоявшие в отдельных садах дома знати и чиновников.

У ворот дворца мы остановились, и Джошуа, подъехав к Македе, сердито спросил ее, следует ли ему проводить «язычников» (это вежливое прозвище относилось к нам) в караван-сарай в западной части города.

– Нет, дядя, – ответила Македа, – эти чужестранцы будут жить во флигеле дворца, где обычно помещаются гости.

– Во флигеле дворца? Это вопреки обычаю! – воскликнул Джошуа, надувшись и сделавшись похожим на большого турецкого петуха. – Помни, племянница, что ты еще не замужем. Меня еще нет во дворце, и тебя там некому защитить.

– Там мне придется искать другого защитника, – ответила она, – хотя до сих пор я умела сама постоять за себя. Прошу тебя, довольно говорить об этом. Я считаю необходимым поместить моих гостей там, где уже находятся их вещи, в самом безопасном месте во всем Муре. Ты, дядя, сам сказал нам, что ты получил жестокий ущерб, который помешал тебе сразиться с султаном Фзнгов. Ступай и отдохни; я немедленно же пришлю к тебе моего придворного врача. Спокойной ночи, дядя. Когда ты выздоровеешь, нам надо будет повидаться, оттого что нам есть о чем поговорить. Нет, нет, ты очень добр, но я не хочу задерживать тебя ни на минуту. Скорее отправляйся в постель и не забудь поблагодарить бога за то, что спасся от стольких опасностей.

Услышав эту вежливую насмешку, Джошуа побледнел от ярости. Но раньше, чем он успел ответить, Македа уже исчезла под аркой, так что ему осталось только обратить свои проклятия против нас, в частности же против Квика, который был причиной его падения. К несчастью, сержант достаточно хорошо понимал по-арабски, чтобы разобраться в значении его слов, и не замедлил ответить ему.

– Заткни глотку, ты, свинья! – сказал он. – И не таращь глаза, а то вывалятся.

– Что сказал чужестранец? – закричал Джошуа, и Орм, на мгновение выйдя из своей летаргии, ответил ему по-арабски:

– Он сказал, что просит тебя, о принц, закрыть твой благородный рот и не давать твоим высокорожденным глазам вылезать из орбит, а то он боится, как бы ты не потерял их.

Когда окружавшие нас Абати услышали это, они начали громко хохотать, оттого что они не лишены чувства юмора.

Что произошло дальше, я помню не слишком хорошо, так как Орм потом лишился чувств и мне пришлось хлопотать около него. Когда я оглянулся, около нас уже никого не было, и пестро разодетые слуги повели нас в отведенный нам флигель дворца.

Они провели нас в наши покои – прохладные большие комнаты, убранные яркими материями и мебелью из дорогого дерева. Этот флигель дворца не соединялся с главным корпусом его, а являлся отдельным домом с отдельными воротами. Перед ним имелся небольшой сад, а позади него были двор и службы, где, как нам сказали, находились уже наши верблюды. Тогда мы ни на что больше не обратили внимания, так как ночь была близко, а если бы даже этого не было – мы были слишком утомлены, чтобы производить какие-либо изыскания.

Кроме того Орм был теперь совсем болен – так болен, что он едва мог идти, даже опираясь на нас. Он, однако, не хотел успокоиться, пока не убедился, что все наши вещи в сохранности, и потребовал, чтобы его подвели к обитой медью двери, которую открыли слуги и за которой мы увидели тюки, снятые с наших верблюдов.