Генри Хаггард – Она. Аэша. Ледяные боги. Дитя бури. Нада (страница 96)

— Да, Зикали. Сколько тебе лет?

— Ты знаешь, Макумазан, что мы, кафры, не умеем как следует считать. Сколько мне лет? Когда я был молод, я пришел в эту страну с Большой реки, вы ее, кажется, называете Замбези, с Уновандви, который в те дни жил на севере. Теперь это уже все забыли, ведь много времени утекло с тех пор! Но если бы я умел писать, то описал бы историю этого похода и те великие битвы, в которых мы сражались с народом, жившим до нас в этой стране. Впоследствии я стал другом отца зулусов, того, которого до сих пор зовут инкузи Ункулу (Великий предводитель). Может быть, ты слышал о нем? Я соорудил специально для него этот табурет, на котором ты сейчас сидишь, он им пользовался до своей смерти, а потом табурет опять перешел ко мне.

— Инкузи Ункулу! — воскликнул я недоверчиво. — Как же так? Говорят, он жил несколько сот лет тому назад.

— Неужели, Макумазан? Но ведь я тебе уже сказал, что мы, черные, не умеем так хорошо считать, как вы. Правда, мне кажется, что это было только вчера. Как бы то ни было, после его смерти зулусы стали очень плохо обращаться с нами и с теми племенами, которые пришли с нами с севера. И я поссорился с зулусами и в особенности с Чакой, которого называли Ухланайя (Безумцем). Видишь, Макумазан, ему нравилось высмеивать меня за то, что я не был похож на остальных людей. Он дал мне прозвище, которое значило: «Тот, кому не следовало родиться». Я не хочу даже выговорить его имя, это тайна, которая никогда не сорвется с моих уст. Но временами он обращался к моей мудрости, и я отплатил ему за его насмешки: я давал ему плохие советы, и он следовал им. Таким образом, я был причиной его гибели, хотя никто не догадался о моем участии в этом деле. Но когда он умер от руки своих братьев Дингана, Умлангана и Умбопы, и тело его выбросили из крааля, как это делают с преступниками, то я пошел ночью, сел у его трупа и громко смеялся. — Зикали залился своим жутким, ужасным смехом.

— Трижды я смеялся: один раз за моих жен, которых он отнял у меня; второй раз за моих детей, которых он убил, и третий раз за насмешливое прозвище, которое он дал мне. Затем я стал советником Дингана, которого ненавидел еще больше, чем Чаку, потому, что он был такой же, как Чака, но без его величия. И ты знаешь конец Дингана, ведь ты сам принимал участие в этой войне, и конец Умлангана, его брата и соучастника в убийстве, которого я посоветовал Дингану убить. Теперь правит зулусами Панда, последний из сыновей моего врага, Сензангакона. Панда глупец, но я щажу его потому, что он пытался спасти жизнь моему ребенку, которого убил Чака. Но у Панды есть сыновья, такие же, как Чака, и я орудую против них, как орудовал против живших до них.

— Почему? — спросил я.

— Почему? О, если бы я рассказал тебе всю свою жизнь, ты бы понял почему, Макумазан. Может быть, я и расскажу ее тебе когда-нибудь.

— Я верю, — ответил я, — что Чака, Динган, Умланган и прочие были нехорошими людьми. Но почему ты мне все это рассказываешь, Зикали? Ведь стоит мне повторить это хоть попугаю, как тебя схватят, и не успеет взойти новая луна, как тебя не будет в живых.

— Ты так полагаешь? В таком случае, я удивляюсь, что меня не убили раньше. А рассказываю я это тебе, Макумазан, потому, что со времени Дингана ты имел такое большое отношение к истории зулусов. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь знал это, может быть, записал бы, когда все кончится. Кроме того, я знаю, что ты умный и осторожный человек, ты даже попугаю не передашь того, что слышал.

Я наклонился вперед и посмотрел на него.

— Но чего ты добиваешься, Зикали? — спросил я. — Ты не из тех, кто попусту бьет палкой по воздуху. Кого ты хочешь ударить палкой?

— Кого? — прошипел он изменившимся глухим голосом. — Ну, конечно, этих гордых зулусов, этот маленький народ, который называет себя «небесным народом» и который проглатывает другие племена, как большая змея проглатывает козлят и поросят. Я из племени ндванда, одного из тех племен, к которым зулусы относятся с презрением и считают их паразитами и свиньями. Так вот, я хочу, чтобы свиньи разорвали охотника. Если же это невозможно, то я хочу, чтобы черный охотник был побежден белым носорогом твоей расы, Макумазан, даже если бы при этом пострадал ндвандский кабан. Вот я все тебе сказал. Вот почему я так долго живу. Я не хочу умереть, пока это не произошло, а я знаю, что это должно случиться. И я, «Тот, кому не следовало родиться», — продолжаю жить, пока не наступит этот день. А когда он наступит, ты и я, Макумазан, будем находиться рядом, и вот почему я раскрыл тебе свою тайну. Я больше не буду говорить о том, что должно произойти. Может быть, я и так сказал слишком много. Однако не забудь мои слова или забудь их, если хочешь, а я напомню их тебе, Макумазан, в тот день, когда твой народ отомстит за ндвандов и за всех прочих, на которых зулусы смотрят, как на навоз.

Странный карлик присел в возбуждении и стал трясти своими длинными седыми волосами, заплетенными в тонкие косички, как полагается знахарям, пока они не свесились наподобие вуали, скрыв его широкое лицо и глубоко ввалившиеся глаза. Затем он снова заговорил сквозь эту завесу:

— Ты удивляешься, Макумазан, какое отношение имеет Садуко к великим событиям, которые должны произойти? Я говорю тебе, что он, наверное, будет играть в них определенную роль, и для этой цели я спас его ребенком от Бангу и воспитал из него воина; он, наверное, убьет Бангу, который теперь поссорился с Пандой. Большое участие во всей этой истории, по всей вероятности, примет Мамина. Она сумеет вызвать войну между сыновьями Панды, и эта война повлечет за собой гибель зулусов, так как победитель окажется плохим правителем и навлечет на свой народ гнев более могучей расы. Таким образом, «Тот, кому не следовало родиться», и ндванды, и все другие племена, которых зулусы называют свиньями, будут отомщены.

— А что будет с Садуко, моим другом и твоим воспитанником?

— Твой друг и мой воспитанник пойдет по назначенному ему пути, Макумазан, как ты и я. Чего большего он может желать? Ведь он сам выбрал этот путь! Не старайся узнать больше. И к чему? Время само раскроет, что произойдет. А теперь иди отдохнуть, Макумазан, и мне тоже нужен отдых, так как я стар и слаб. А когда тебе захочется снова меня повидать, мы поговорим об этом подробнее. Пока же помни, что я только старый колдун, который делает вид, что знает больше других людей. Спокойной ночи и не поминай меня лихом.

Глава III Охота

Я хорошо спал в эту ночь потому, что очень устал. Но на следующий день, во время длинного обратного пути к краалю Умбези, я много раздумывал над теми странными вещами, которые видел и слышал накануне.

Несколько часов мы шагали молча. Молчание прервал мой спутник.

— Ты все еще думаешь пойти на охоту с Умбези, инкузи? — спросил он. — Или боишься?

— Чего мне бояться? — спросил я резко. — Я этим предсказаниям не придаю никакого значения.

— Я все же опасаюсь за тебя, Макумазан. Если ты будешь ранен, то не сможешь пойти со мной забрать скот Бангу.

— Кажется, друг Садуко, ты думаешь только о своем благополучии, а не о моей безопасности, — заметил я насмешливо.

— Если бы было так, как ты говоришь, Макумазан, разве стал бы я советовать тебе не идти на охоту, теряя таким образом хорошее двуствольное ружье, которое ты мне обещал? Хотя, правда, я охотно остался бы в краале Умбези с Маминой, в особенности в отсутствие Умбези.

Нет ничего более неинтересного, чем выслушивать рассказы о любовных делах посторонних. Видя, что при малейшем поощрении Садуко готов снова рассказывать историю своих ухаживаний, я не поддерживал его разговора. Так молча мы и закончили наш путь. Прибыв в крааль Умбези вскоре после заката солнца, мы с разочарованием убедились, что Мамины все еще нет.

На следующее утро мы отправились на охоту. Наша компания состояла из меня, моего слуги Скауля, наполовину готтентота, как я, кажется, уже говорил, Садуко, старого весельчака зулуса, Умбези и из нескольких негров — носильщиков и загонщиков. Вначале охота оказалась очень удачной: в то время в этом районе было необычайно много зверья. Менее чем в две недели я убил четырех слонов, из них двоих с огромными клыками, а Садуко, из которого вскоре получился хороший стрелок, пристрелил тоже слона из двуствольного ружья, которое я ему обещал. И даже Умбези — это граничило с чудом — удалось убить слониху с красивыми клыками из старого ружья, которое стреляло при полувзведенном курке.

Никогда не видел я, чтобы человек — чернокожий или белый — был в таком восторге, как этот тщеславный кафр. Целыми часами он танцевал и пел, нюхал табак и делал приветственные жесты рукой, рассказывая мне несколько раз подряд историю своего подвига, причем новая версия не походила на прежнюю. Он принял также новый титул — Гроза слонов и приказал одному из своих людей восхвалять его и величать всю ночь напролет, не дав нам сомкнуть глаз, пока, наконец, бедняга сам не свалился от усталости. Это было действительно очень забавно, пока не наскучило нам до смерти.

Кроме слонов, мы убили много других зверей, в том числе двух львов, трех белых носорогов, которые в настоящее время, увы, почти совсем вымерли. К концу третьей недели наши люди оказались навьюченными разными трофеями — слоновой костью, рогами носорогов, шкурами и высушенной на солнце козлятиной. Мы решили отправиться на следующий день в обратный путь, так как запасы пороха и свинца заканчивались.