Генри Брукс Адамс – Мон-Сен-Мишель и Шартр (страница 21)
Эти статуи – эгинские мраморы[43] французского искусства: с них начинается, или должен начинаться, любой рассказ о современной французской скульптуре. Они представляют особый интерес: наивные, как улыбка греческих воинов, но ничуть не более гротескные, чем они сами. Вы увидите множество готических гротесков и ни в коем случае не спутаете два различных намерения: люди XII века скорее согласились бы подвергнуться пыткам в темнице какого угодно европейского феодала, чем показать Деве фигуру, которую та могла бы счесть неприятной. Эти фигуры полны чувства и насыщены благоговением; но для нас важнее всего женственность, которую они настойчиво утверждают. Дело не только в обилии прелестных женских фигур, но и в чрезвычайно юношеской красоте некоторых мужчин, их великолепных одеяниях, особенностях причесок, вещей, украшений, драгоценностей, общей утонченности и женском вкусе, которым проникнуто всё; этого достаточно, чтобы возбудить наш интерес, если мы поймем, чт
Просвещенным гражданам XVIII века фигуры казались негибкими, удлиненными, тонкими и нелепыми, но они призваны составлять одно целое с архитектурой; если вы хотите узнать мнение их горячего поклонника, прочтите «Собор» г-на Гюисманса. «Вне всякого сомнения, прекраснейшие в мире скульптуры находятся именно здесь»[44]. Он не может найти слов, чтобы выразить свое восхищение королевами, особенно той, что стоит справа от центрального входа. «Это старшая сестра блудного сына: евангелист не говорит о ней, но если бы такая была, она бы сердечно заступилась за беглеца и упрашивала отца заколоть упитанного тельца, когда брат вернется». Завораживающая мысль в том случае, если вы – блудный сын, каким считали себя многие паломники в XII веке; но на самом деле это изваяние королевы, Алиеноры Аквитанской; ее присутствие здесь обусловлено ее царственным достоинством, напоминающим о небесном достоинстве того двора, при котором она – всего лишь фрейлина: куда больше человеческого очарования в ее брате, юном короле по правую руку от Девы, в котором нет ничего от Блудного сына, но, без сомнения, есть много от Лоэнгрина или даже – почти – от Тристана.
Аббат Бюльто приложил немало стараний, чтобы наименовать эти статуи, но имена будут только помехой. Может, скульптор и намеревался изобразить царицу Савскую или царя Израиля, но это почти никак не связано со значением статуй для людей XII века, наделявших их именами знакомых королев и королей. Нас очаровывает человечность Марии и ее придворных, выдающая дух XII века, но не библейские имена, под которыми они стали известны. Здесь, на западном портале, она такова, какой ее представляли крестоносцы первой половины XII века, но если обогнуть церковь и дойти до портика, служащего входом в северный трансепт, вы увидите Деву такой, какой ее воображали себе Бланка Кастильская и Людовик Святой столетие спустя, и поймете, что земные атрибуты преувеличены или вовсе излишни.
Портики, как и колокольни, составляют характерную особенность французских церквей, французские архитекторы изучали их, повторяли на разные лады, даже, можно сказать, лелеяли, как нигде больше; из всех французских портиков шартрские – самые известные. Их два: северный посвящен Богоматери, южный – Сыну. «В эти два шартрских портика вложено столько ума, знания, умения добиваться эффекта, практического опыта, что это могло бы составить славу целого поколения мастеров», – говорит Виолле-ле-Дюк. Мы начнем с северного портика, потому что он посвящен Деве; он посвящен ей, потому что север, холодный, мрачный, бессолнечный, ветреный, нуждался в тепле, мире, любви и силе, чтобы защититься от нападок Сатаны и роящихся вокруг него демонов. Там всестрадающая, но всемогущая Мать выслушивала других матерей, которые страдали так же, как она, но обычно не обладали могуществом. В первоначальной церкви северный портик, по традиции, принадлежал женщинам. Когда они нуждались в помощи, то приходили сюда, посещая единственное место в этом мире и во всех других мирах, где была надежда на то, что их хотя бы выслушают. Посмотрите, как Дева Мария выслушивала их!
Портик раскинулся во всю ширину фасада северного трансепта – около ста двадцати футов (37,65 метра), он разделен на три пролета глубиной около двадцати футов; каменный свод наверху покоится на внешних опорах. Строительство началось около 1215 года при Филиппе Августе, а закончилось около 1225 года при Людовике VIII; отделка и установка скульптур производились уже после его смерти в 1226 году, во время регентства его вдовы Бланки Кастильской и правления ее сына Людовика Святого (1235–1270). Эти работы были завершены Филиппом Храбрым приблизительно в 1275 году. Портик был даром французского королевского семейства и, по-видимому, создавался при участии всех его членов; они представлены в виде нескольких статуй. Стены украшены – портик в религиозном смысле населен – более чем семьюстами фигурами, большими и маленькими, и все они, так или иначе, посвящены славе Царицы Небес. Как вы увидите дальше, за сто лет византийская императрица превратилась во французскую королеву, так же как Аделаида Савойская – в Бланку Кастильскую; но царственность осталась той же самой, а властность даже увеличилась, если такое вообще возможно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.