Генри Бриджерс – Нежданная смерть и любопытная леди (страница 4)
Я вынимаю невидимку из прически и молча протягиваю ему через стол. Доггер кивает и принимается за дело. Мне не видно подробностей со своей стороны Суэцкого канала, но «дело» занимает у него ровно три секунды, после чего выдвигает ящик и… Я опираюсь пальцами о стол, наклоняюсь вперед, чтобы лучше видеть. Замеряет высоту ящика расставленными пальцами. То же самое проделывает со следующим и еще одним, пока не доходит до последнего. Если судить по замерам, ящик не такой глубокий, как остальные. Доггер кивает сам себе, выдвигает ящик до конца и переворачивает над столом. Сыпятся скрепки, бумажки, стопка визитных карточек раскладывается веером. Что ж, если задачей было устроить бардак – задача выполнена, можем расходиться. Доггер ставит пустой ящик на стол прямо поверх канцелярской ерунды, сильно нажимает ладонью на дно, едва уловимо двигает рукой вверх и вынимает фанерку. Тайник. Однако.
– Агастус себе не изменяет. Раньше прятал так флягу.
Я в замешательстве. Он не говорил, как именно познакомился с отцом – получается, по работе?.. Отец служил во время войны в министерстве… А Доггер тогда… Не понимаю. Не понимаю, и с чего вдруг моему непьющему отцу прятать фляги. Но, видимо, пока вопросы останутся без ответов – Доггер выгребает из тайника листы – успеваю заметить, что на каждом из них все те же цифры через запятую – и поднимает, наконец, глаза на меня.
– Мне нужен «Гамлет» и «Потерянный рай». Вы можете посмотреть в библиотеке и принести их?
Шекспир? Либо у нас планируется заседание книжного клуба с булочками и чаем, либо книги необходимы, чтобы расшифровать код. Это ведь он, верно?.. Но отец… даже кроссворды ненавидел, считал пустой тратой времени и всегда фыркал, если замечал, что сижу с карандашом и «Таймс».
– Это шифровка?
– Принесите книги.
Доггер говорит холодно, на грани грубости.
– Я должна…
– Не должны. Не спорьте. Принесите книги, – неожиданно смягчается, опускает глаза на учиненный им же беспорядок и продолжает почти извиняющимся тоном: – Миссис Тернер оставила вам пирог на кухне. Не знаю, с чем он, но выглядит вкусно.
Что-то было в Доггере такое… знакомое?.. За секунду до нелепой фразы про пирог. Точно. Отец так говорил по телефону – тихо, чтобы никто не услышал, но интонацию не спрятать так же легко, как слова. Безапелляционность. Стоило ему чуть замешать ее в дифтонги, и уже никто не смел возражать. Даже я. Потом отец заболел и безапелляционность растворилась – в легких стало слишком мало воздуха для нее. Я киваю, разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Дверь за моей спиной тут же захлопывается, в замке проворачивается ключ. Не верю своим ушам. Я, конечно, все понимаю – безапелляционность, холодность, мужские дела, но…
– Доггер, на всякий случай, вы только что выставили меня из кабинета моего покойного отца в моем доме!
– Книги!
Каков наглец. Но решительный настрой странным образом мне импонирует. Книги точно есть в нашей библиотеке. Харвуд-Хаус – старый дом, а старые дома, как известно, без Шекспира не выживают.
В предвкушении того, что вот-вот получу доступ к тайне, настойчиво дергаю пару раз ручку. Дверь открывается, Доггер ловко выхватывает книги у меня из рук и снова захлопывает створку. И снова поворачивает ключ.
– Это нечестно!
– Идите есть свой пирог!
У меня, кажется, даже волосы покраснели от злости. Агата, помни, мужчины – трепетные существа, будь с ними вежлива, и однажды они отплатят тебе тем же. Может быть. Но скорее всего нет. Я была вежлива с Доггером, и что? Получила в ответ пару загадок. А. Ну если так смотреть на вещи, то обмен почти равноценный.
Одиннадцатый час. Еще пять минут, и ухожу – в глазах двоится от усталости. Беру кусочек тростникового сахара. Забавно, Ласселсы, а именно Эдвин Ласселс, разбогатели как раз на плантациях тростника и работорговле – естественно, какие плантации без рабов? У меня за спиной висит панцирь черепахи, привезен с Карибских островов в восемнадцатом веке, как напоминание. Что ж, теперь потомок вынужден получать сахар порционно, по карточкам. Бедный Эдвин, уверена, на том свете на него периодически нападают приступы невыносимого стыда.
Не успевает во рту растаять кусочек, как на кухню входит Доггер; на самом деле услышала шаги еще раньше, но нужно время, чтобы совладать с собой и отделить этот мужской шаг от тихой походки отца. На секунду в голове возникает картинка: отец входит и отчитывает меня – вместо сна шакалю сладкое – смешное слово, сам его придумал. Этого не будет – никто не войдет. И слова этого не будет – теперь одна его помню. Видимо, что-то все же отражается на моем лице, потому что Доггер замирает, уставившись глаза в глаза. Опять. Он без пиджака, рукава рубашки закатаны – явно не готов к ночному рандеву.
– Что-то случилось, Агата?
– Все в порядке. Шакалю.
Пусть Доггер тоже узнает, пусть слово не умрет.
– Что, простите?
– Ворую сахар, пока никто не видит, и жду вас.
– Меня?
Мне кажется или он смутился? Нет, кажется – смотрит на сахарницу, я двигаю ее чуть ближе к краю, предлагая угоститься.
– Вы так и не рассказали, удалось ли организовать завтрашний день.
– А, да. – Кивает и берет кусочек. – Простите, мы отвлеклись. Катафалк прибудет к десяти часам. Мы с мистером Перкинсом и мистером Эндрюсом договорились. Я правильно понимаю, что галерея – самая большая комната, там такие странные абажуры?
– Да, это на самом деле подставки для канделябров, мы с отцом перевернули абажуры, чтобы потолок лучше освещался.
Он хмыкает и кивает. И что это значит? Пренебрежение? Интерес? Удивление?.. Он поперхнулся?..
– И… гроб будет стоять там до послезавтра. Простите, Агата, но…
– Не понимаете, конечно. Дом должен попрощаться с отцом. И отец с домом. У нас так принято. Простите, наверное, это звучит дико, но таковы традиции. Также кто-то обязательно захочет прийти попрощаться из деревни. Отца… не знаю, любили ли, но попрощаться придут.
– Поэтому зеркала не надо занавешивать? Чтобы… дом как бы видел? – Хрустел куском сахара, присаживаясь рядом на свободный стул. Удивительно, Доггер понимает. Я киваю, и он продолжает: – Прощание с двенадцати до восьми часов вечера. Агастус все продумал.
– К сожалению, мы были в курсе, что исход один, и не питали иллюзий.
Мне хочется перевести тему – невыносимо проговаривать мелочи, пусть остаются только в моей голове. Я спрячу их в маленькую викторианскую сумочку с облетевшим бисерным узором и закину в самый темный и страшный угол.
– Так что коды?..
– Это криптограмма. Пока не готово.
Предложенная новая тема явно запретна: у Доггера глаза становятся зелеными и непроницаемыми, как глазурь на греческих вазах. И я вполне отчетливо, несмотря на усталость, понимаю, не должна больше ни о чем спрашивать – ни о том, откуда знает, что это криптограммы, ни о том, как с ними связан Шекспир и Мильтон. Мы не настолько знакомы. Мы едва знакомы для таких вопросов.
– Но когда будет готово, вы поделитесь?
– Конечно, Агата.
Некоторое время сидим в тишине и рядом с нами сидит отец.
Это удивительно, но Мэттью приехал раньше катафалка. Я зову его половинка Гранта: почти так же мужественно красив, как Кэри Грант, но ростом, к сожалению, пошел в мать – чуть выше пяти футов. Впрочем, нехватку роста с лихвой компенсирует темперамент – стоит Мэттью появиться, как моментально заполняет собой все доступное пространство. И даже больше. Дому Мэттью не нравится, но старичок его терпит – еще помнит, как мы летели в куст магнолии, оседлав оторвавшуюся от стены шпалеру, и до сих пор хихикает пятой ступенькой на северной лестнице.[3]
Мэттью оставляет свой старый «хорнет» на подъездной дорожке чуть за домом и теперь мчится сгрести меня в объятия.
– Старушка! – Мои ребра жалобно трещат. – Привет, домина!
Где-то на втором этаже хлопает скрипуче оконная рама.
– И тебе привет, Мэттью. – Подозреваю, что он оглох на одно ухо во время войны – служил в артиллерии: странно поворачивает голову, стараясь, чтобы говорящий всегда был по левую руку. Впрочем, то, что Мэттью не признается, совершенно не мешает мне говорить в его присутствии чуть громче обычного.
– Ну, как ты, Агата, держишься?
– За что?
– А, ты в норме, отлично. Я так спешил, что пришлось выпрыгивать в окно.
– Что за ерунда? В окно?
– В дверях меня ждал разъяренный муж с ружьем. – Я фыркаю, ну конечно, на самом деле его, скорее всего, выставила из дома мать – миссис Харрингтон. Она, в отличие от Мэттью, умеет определять по часам время. Мэттью шутит, но забывает улыбаться глазами. Спасибо, Мэттью. Я стою на парадной лестнице уже двадцать минут. Сегодня просто прекрасный день, напоминает цветную иллюстрацию из Вордсворта.
Мы, оба в черном, стоим плечом к плечу – фигура речи, Мэттью ниже меня на полголовы – два ворона, осмелившиеся вылететь из Тауэра.
– Может, пойдем в дом?
Я качаю головой. Скорбь требует страданий, так пусть же изжарюсь на утреннем солнце. Шаги на ступенях. Не оборачиваюсь.
– О, привет, а ты как, вассал номер два?
– Здравствуй, Мэттью. Спасибо, хорошо. Как ты?