Геннадий Воронин – На фронте затишье (страница 15)
Странные мысли вызывают у меня эти фронтовые стихи: думаю о том, каким далеким вдруг становится мне пушкинский дядя. А что, если бы можно было посадить его вот сейчас в окопы к саперам. Сколько часов понадобилось бы, чтобы он занемог окончательно и бесповоротно? Вряд ли он в такой обстановке сумел бы заставить себя уважать…
Мои размышления прерывает треск до отказа распахнувшейся двери. В блиндаж не входит, а буквально врывается незнакомый человек. Прямоугольная в плечах широченная плащ-накидка придает ему вид атлета-богатыря.
Он останавливается у порога и бросает слова в темноту, словно камни:
— Кто здесь?
— Свои, самоходчики, — откликается Юрка.
— Это моя землянка.
В его грубоватом, простуженном голосе злые нотки. С хрустом раздвинув смерзшуюся накидку, незваный хозяин бросает ее прямо на спящего Зуйкова.
— Освободите блиндаж!
Огонек печурки освещает побуревшую от глины шинель, темные, смятые в гармошку погоны с самодельными жестяными лейтенантскими звездочками, круглое широкоскулое лицо.
— Я не люблю повторять приказания, — лейтенант решительно шагает к огню. — Кто здесь старший?
— Если старший сержант, то я, — невпопад отвечает Юрка и, спохватившись, оправдывается:
— Мы здесь уже три ночи ночуем. Вот и огонь поддерживаем. Все время топим. Мы не помешаем вам. Места хватит.
— Кто ваш командир?
— Лейтенант Бубнов. Он вместе с вами ночью в окопах был. Он наш комвзвода.
— Знаю Бубнова. Познакомился, — немного смягчается лейтенант. — Он не отсиживается по землянкам.
— Вы еще плохо знаете его, — радостно подхватывает Юрка. — Такого взводного поискать! А мы вас тоже знаем. Вы командир роты саперов гвардии лейтенант Редин. Я вместе с Бубновым был у вас. Когда отбивали ночные атаки. Помните?..
Командир роты молчит, и Юрка окончательно смелеет.
— Товарищ лейтенант, мы же связные от батареи с командным пунктом вашего батальона. Днем и ночью к вашему майору ходим. На вас работаем, а вы на мороз нас хотите выгнать.
— На готовенькое хорошо приходить. А мы в окопах звезды считаем. Ребята вторую неделю тепла не видят. — Лейтенант устало и хмуро смотрит на Юрку. Он опускается на нары напротив печурки, и теперь его лицо освещается ярче.
Ротный совсем молодой. Заметно, что он не брился давным-давно, а усы так и не выросли. Только Длинные отдельные волосинки венчиком торчат вокруг крупной родинки над верхней губой. У лейтенанта низкий широкий лоб, острые, упрямые скулы. На середине подбородка крохотная круглая ямочка — можно подумать, что она осталась от удара дробинки.
Понемногу отогреваясь, кажется, он оттаивает и внутренне.
— Ладно, — произносит Редин после затянувшейся паузы. — Освободите мне место. Если уместимся — оставайтесь.
Юрка отодвигает свой вещевой мешок к стенке и, удовлетворенный исходом словесного поединка, миролюбиво ворчит:
— Здесь еще пятерым места хватит. Ты, Сашка, придвигайся ближе ко мне. На моем мешке будем спать, а твой лейтенанту под голову отдадим… Ложитесь, товарищ лейтенант. Пожалуйста…
Командир роты молчит. Подавшись вперед, к огню, он сидит неподвижно, словно в оцепенении. Мы с Юркой перестилаем шинель. Отодвигаемся подальше от безмятежно храпящего Зуйкова. Места, конечно, хватит: мы спали здесь всемером. Я заглядываю в лицо лейтенанта. Он уперся руками в колени. Голова опустилась на грудь. Глаза закрыты: «Спит?!»
— Товарищ лейтенант. — Я трогаю его за плечо, и он вздрагивает всем телом, оборачивается, смотрит незрячим, ничего не понимающим взглядом.
— Ложитесь. Вот здесь… Сюда.
Страдальчески поморщившись, Редин рывком расстегивает пуговицы шинели, отбрасывает в сторону ремень, не раздеваясь, забирается с ногами на нары, судорожно подтягивает под голову вещмешок. Он засыпает мгновенно, не в силах устроиться поудобнее, и во сне то и дело вздрагивает.
— Намаялся, бедняга, — говорит Юрка. — Туго им приходится без крыши над головой. Ночью ползают — мины ставят. А днем с морозом в захолонушки играют. И поспать некогда. Ладно, давай на боковую.
Вытягиваемся на нарах. Против обыкновения Юрка ничего не вспоминает, ничего не рассказывает «на сон грядущий». Он затихает быстро, а я никак не могу уснуть.
Думаю о Лине. Как она там, в окопах? Почему не пришла сюда с лейтенантом вместе? Солдаты вытерпят холод, переживут слякоть, а ей не под силу такое. Я отдал ей свои варежки. У Левина нашлась лишняя плащ-палатка. Но тоненький брезент не согреет, особенно ноги. Мне уже доводилось спать под открытым небом, и я знаю, что застывают в первую очередь ноги.
Командир роты снова вздрагивает и вскрикивает во сне. Его острые колени больно упираются мне в ребра. Но пока терпимо. Я бы вытерпел что угодно, если бы только от этого полегчало Лине. Но как ей помочь?
Вчера мы снова остались в землянке наедине. Долго сидели на голых парах, смотрели, как догорают дрова в печурке.
— А я сегодня немца убила, — неожиданно произнесла она спокойным, чуть ли не равнодушным тоном.
— Как?!
— Когда отбивали атаку. Все стреляли. Я тоже. Метров на двести их подпустили. Выбрала самого приметного. Долговязого. Только в него и целилась. G третьего выстрела он упал. До сих пор там валяется… Потом я даже поплакала…
Она помолчала и опять заговорила первая:
— Как-то чудно получается, Саша… Сначала я боялась тебя. Когда встретились… А сейчас, как только приду к саперам, сразу обратно тянет — сюда. Не потому, что опасно там. К тебе…
Она обхватила колени и, забравшись с ногами на нары, не мигая, смотрела в одну точку, в печурку, на угли, подернутые пепельной паутиной. Мне показалось, она чего-то ждет…
Утром первым просыпается Редин. Стащив с нас шинель, он бесцеремонно расталкивает меня и Юрку.
— Поесть что-нибудь найдется?
Вытаскиваю из мешка банку тушенки.
— Ого! Вы шикарно живете. — Лейтенант радостно улыбается, подбрасывая увесистую банку на своей широкой ладони. В другой руке у него появляется широкий немецкий штык с темной пластмассовой рукояткой.
— Давайте подсаживайтесь…
Будим заспавшегося Зуйкова — хлеб у него в мешке — и садимся завтракать вчетвером. Видно, что Редин чертовски голоден. Но ест он без аппетита. Долго, старательно прожевывает хлеб, сдабривая его крохотными кусочками холодной вязкой тушенки.
— Буду присылать к вам ребят. Пусть отогреваются по очереди, — говорит он, вытирая штык и засовывая его обратно в сапог. Вы тут подтопите пожарче. Дров заготовьте. Сегодня же ребята придут, как стемнеет.
После сна лейтенант заметно повеселел. Теперь взгляд у него цепкий. Он рассматривает нас пристально, словно оценивая.
— А вы пообносились не меньше моих ребят. Почему начальство о вас не заботится? — спрашивает Редин, тяжело поднимаясь с нар.
— Позабыты мы, позаброшены на заре юных лет, — вздыхает Юрка, смачно дожевывая тушенку. — Ладно хоть харчей в достатке. А то ложись в ваш окоп и помирай. Вы нам приготовьте на всякий случай местечко, товарищ лейтенант. Ладно?
— Это можно. Потеснимся, — отвечает Редин, не улыбнувшись, делая вид, что не понимает Юркиных шуток.
— Товарищ лейтенант, а почему вас, саперов, в оборону поставили, а не пехоту, царицу полей? — спрашивает Юрка.
— Не умеет царица мины ставить. Особенно противотанковые. — Лейтенант запахивает шинель, застегивается на все пуговицы. — А здесь, как вы сами убедились, танкоопасное направление.
Он уходит так же стремительно, как и пришел, резко хлопнув тяжелой скрипучей дверью. Юрка отправляется на НП его черед наблюдать за дорогой. Зуйков снова залезает на нары, вытягивается, переворачивается с боку на бок, накрывается с головой шинелью, кряхтит, устраиваясь поудобнее. Его хлебом не корми, только дай поспать. Если его не будить, он может проваляться без еды и воды двое суток подряд.
А мне страшно не хочется идти к Кохову. Лучше бы я ушел вместе с Рединым… К Лине.
Нелегко ей там. Ротный, крепкий парень, и тот доходит. Не выдержал холода и бессонных ночей. А она слабая девушка. Против нее не только мороз и опасность. Каково ей одной среди солдат, мужчин? Неужели Редин этого не понимает? Ведь совсем не обязательно санинструктору все время быть в траншее, под пулями. Лина могла находиться в ротной землянке, а когда надо, являлась бы на передовую… А я не имею прав, бессилен защитить, уберечь ее…
В ЛЕСУ
Нашему лесу тесно в узенькой балке. Зажатый ее склонами, он стоит в тихой задумчивости и, кажется, напряженно думает, думает об одном — как ему вырваться из неуютной сырой низины на просторы полей.
Деревья, словно солдаты, уже давно ведут наступление на высотку. Некоторые из них, выбравшись из гущи собратьев, стоят на пашне, намертво вцепившись корнями в отвоеванные кусочки плацдарма. Захватив «место под солнцем», они жадно наслаждаются обретенной свободой. А рядом с ними тянутся из-под земли молодые побеги. Они взбираются все дальше, еще выше по склону, продолжая наступление, начатое деревьями-ветеранами.
Осень прошла по лесу, оставив за собой поседевшие плети кустов. Она добела вымыла холодными дождями стволы березок, у подножия которых тут и там чернеет развороченная снарядами земля. В вырванных с мясом и вывороченных наизнанку пластах чернозема теплится жизнь. Днем, когда появляется солнце, от этих свежих клочков взрыхленной земли медленно поднимаются едва заметные, дрожащие потоки теплого воздуха.