Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 44)

Принадлежа к не такому уж редкому типу стариков, думающих, что при правильном образе жизни можно избавиться от всех недугов, он не знал, что если удастся преодолеть восьмидесятилетнюю, а потом, если бог даст, и девяностолетнюю планку, будет еще хуже, что это состояние – каждодневное, оно – естественная плата за долголетие. Он не соглашался с тем, что старые люди всегда воспринимаются, как балласт на корабле и вынуждены играть роль статистов, особенно в шахматах.

Он не мог принять вечного закона жизни, что каждое последующее поколение рано или поздно становится предыдущим. И, не усвоив эллинского отношения к неизбежному, походил на великана, у которого в пылу битвы отсекли голову, а тот, не заметив потери, продолжает сражаться.

Накопленный опыт, жизненный и профессиональный, перечеркивался ухудшением слуха, быстрой утомляемостью, повышенной тревожностью, еще более усилившейся мнительностью, ворчливостью, вспышками гнева. Его результаты неуклонно падали, но он не хотел признать, что его мозг, весь его организм требует если не покоя, то по крайней мере передышки, и опять сетовал, что Тимман уже который год играет в Мальмё, а его почему-то не зовут…

В ноябре 2010 года, сразу по окончании трехдневного рапид-турнира в эстонском Отепя, он измерил давление: 200 на 150. Рассказал, что перед этим провел пару недель в швейцарском санатории и регулярно принимал таблетки, но сбить давление не удалось. И всё же Виктор не смог отказаться от кругового турнира при 32 участниках, да еще с гандикапом (пять разных контролей времени, в зависимости от силы соперника).

Я начал очень осторожно говорить о наблюдениях над шахматистами, проводившихся еще в Советском Союзе, о кровяном давлении, измерявшемся до, во время и после партий. О том, как затем по распоряжению свыше наблюдения прекратили, опасаясь, что после публикации результатов шахматы могут и вовсе отменить.

Хмыкнул что-то, пожал плечами и заговорил о своей игре на Олимпиаде в Дрездене (2008), стал диктовать какую-то позицию…

Правы будут пожалевшие человека, ничем кроме шахмат не интересовавшегося: несчастный Корчной! Ведь другие, скажут они, смогли позаботиться о старости и отступить на заранее подготовленные позиции. Не важно, каковы эти позиции – работа ли над компьютерной программой, как у Ботвинника, пение и сочинение этюдов, как у Смыслова, открытие шахматной школы и хлопоты с малыми детьми, как у Тайманова, написание статей и книг, как у Авербаха, или составление задач и этюдов, как у Бенко.

У Виктора Корчного были только шахматы – сам процесс игры! Эта игра стала не только наркотиком, без которого он не мог обойтись, но и страстью, не отпускавшей его до самого конца. И разве не правы будут те, кто скажет: счастливый Корчной! Сохранить в преклонном возрасте градус эмоций молодого человека, юношескую увлеченность – вот счастливый человек!

Здесь нет правых или неправых: из огромного числа возможностей, имеющихся в жизни у каждого, Корчной выбрал шахматы (или они выбрали его?) и оставался им верен всю жизнь.

После восьмидесяти начались серьезные проблемы с ногами, но отказаться от очередного чемпионата Швейцарии (июль 2012) он был не в силах. Во время одной из партий, медленно поднявшись со стула, заковылял в туалет, и каждое движение давалось ему с огромным трудом. Мастер Оливер Курман попытался помочь маэстро, но тот только раздраженно отмахнулся, объяснив швейцарцу:

– Знаете, Курман, как Иисус сам нес свой крест, так и я буду нести.

Хотя еще год назад в пятый раз стал чемпионом страны, в том не очень сильном чемпионате он занял последнее место… Но затем чуть приободрился, сыграв в турнирчике под Цюрихом, где проиграл только гроссмейстеру Вадиму Милову, привычно обругав соперника после партии. А 23 сентября 2012 года провел свой последний официальный поединок – ничья с итальянским гроссмейстером Микеле Годеной в 7-м туре командного чемпионата Швейцарии.

Успел и слетать буквально на день в Киев, чтобы дать большое телевизионное интервью. Выглядел неважно, тяжело опирался на трость, но в эмоциональных ответах, экспрессии и страстном желании в очередной раз доказать свою правоту порой проступал еще тот Виктор Корчной, каким он был всю жизнь – запальчивым, самозаводящимся, противоречивым и не дающим спуску интервьюеру:

– Нет, не так! Совсем не так!

Уже будучи тяжело больным, позвонил мне 27 июня 2013 года:

– Плохо. Лучше не становится, а врачи не знают, в чем дело. Они не понимают. Не понимают! Слежу ли за турнирами? Слежу. Как? По газетам. Каспаров, говорите, уехал из страны? Как же, читал, читал… Если будете говорить с ним, передайте, чтобы он имел в виду: после Березовского для Путина следующий враг – Каспаров. Так что – пусть в виду имеет…

Через пару месяцев говорили снова:

– А еще что нового в шахматном мире? Кто в финале Кубка с Крамником играет? Как вы сказали? Андрейкин? Никогда не слышал. А еще какие новости?

Колеблюсь, надо ли говорить… Он, как и все люди в возрасте, не очень любил, когда ему сообщали о смерти кого-нибудь из общих знакомых, но очень свойственное старикам тайное чувство – вот он умер, но я-то, я-то еще живу! – у него присутствовало очевидно.

Решаюсь, всё равно ведь узнает от кого-нибудь:

– Алла Кушнир в Израиле умерла…

– Как умерла? Она же еще молодая…

– Семьдесят два почти…

Пауза. Молчу и я. Мы знали Аллу очень хорошо, встречались и в Москве, и в Питере. Готовясь к очередному матчу на первенство мира с Ноной Гаприндашвили, Кушнир приезжала к нам на сборы в Зеленогорск, а в 1973-м уехала из Союза и еще несколько лет играла в шахматы на самом высоком уровне.

– А отчего умерла?

– Никто не знает. Кто-то сказал, что тяжело переживала смерть мужа, Марселя Штейна. Вы ведь помните такого?

– Как не помнить? Так и он умер?

– Да, но Марсель был старше Аллы лет на двадцать пять. Ему далеко за девяносто было…

– Ну, всё равно…

Он шел по льду жизни, видя, что лед под ногами становится всё тоньше и в образующиеся полыньи проваливаются те, кого он знал с юношеских лет. Не уверен, испытывал ли он ужас при виде того, с какой быстротой исчезают его сверстники, но что колокол звонит и по нему, не понимать не мог. Услышав об уходе кого-нибудь из коллег, он либо отделывался ничего не значащими словами, либо никак не реагировал – делая вид, что не расслышал, тем более что это не представляло для него особого труда.

Как и многим старикам, ему было свойственно отгораживаться от собственного возраста, считая престарелым кого угодно, но не самого себя. Услышав весной 2005 года, что в Нью-Йорке умер гроссмейстер Шамкович, принял это очень спокойно: «Ну да, он ведь был глубокий старик…» Леонид Александрович Шамкович только перевалил через восьмидесятилетний рубеж – по западным меркам, не такой уж солидный возраст.

Говорил, что почти всех его коллег уже нет в живых и что, уехав на Запад, он продлил свою жизнь на десяток, а то и на два десятка лет. Даже если это и так, продление принесло последствия, мириться с которыми он не хотел и, оказавшись в инвалидной коляске, напоминал англичанина, говорившего в аналогичном положении: «I happen to be a person sitting down». Став тем, кому просто «случилось сидеть», когда другие стоят и ходят, он воспылал неприязнью к врачам, не желающим или не умеющим его вылечить, чтобы всё было, как встарь. Ведь раньше никакой инвалидной коляски не требовалось – так почему же сейчас? И неужели нельзя подобрать правильные медикаменты, чтобы поставить его на ноги?

Военно-медицинская комиссия

Сказал однажды: «Когда я вижу, как играет сейчас Тайманов, не могу представить, что когда-нибудь моя шахматная сила снизится настолько. Думаю, на определенном уровне смогу держаться».

Судьба распорядилась иначе. Как и подавляющее большинство людей, он умирал по частям, отдавая природе слух, память, выносливость, возможность передвигаться – всё, о чем совсем недавно даже не задумывался и что считал само собой разумеющимся.

В октябре 2012 года после второго, уже серьезного инсульта, когда он очутился в инвалидной коляске, появились проблемы с речью.

Старость очень часто смывает у людей черты индивидуальности, превращая их в тусклую глину. Но Корчной, даже сидя в инвалидной коляске и с трудом произнося слова, не стал кротким и обходительным. Он по-прежнему признавал только «за» или «против», и никаких «с одной стороны» или «с другой стороны», никаких «может быть».

В середине декабря 2012 года возникли ментальные проблемы, и он попал в специальную клинику. Но и там мечтал о февральском турнире в Юрмале, хотя врач-психиатр считал, что в таком состоянии об игре в каком-либо соревновании надо забыть.

Позвонил Петре. Она подтвердила: да, Виктор в клинике, врач говорит, что надо провести там минимум неделю для всестороннего обследования, но он не хочет, рвется домой.

– Вы же знаете Виктора, у него такая сила воли, что он может уйти оттуда, убежать.

– Так он же в коляске…

– Он и в коляске может убежать!

Тогда же говорил с Игорем Корчным.

– В психиатрической лечебнице, куда его привезли поначалу, доктор-румын оказался большим любителем шахмат, соответственно относился и к Папику. У доктора дочка тоже играет в шахматы. Так вот, отец полагает, что доктор будет специально удерживать его в лечебнице, чтобы он давал его дочери уроки шахмат. Что здесь сказать, ведь Папик всегда был конспирологических дел мастером. Он уже, кстати, ухитрился подать в суд на дом престарелых, где жил, а на днях пригрозил Петре, что подаст в суд и на нее, после чего ее выгонят из Европы. Я предложил тогда уж подавать в суд сразу на Толю Карпова. Папик захихикал и тему очередного суда забросил…