Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 17)
В другой раз он вспомнил межзональный турнир в Стокгольме (1962): «Во время того турнира у меня были с ним очень дружеские, можно сказать, даже теплые отношения. Как-то, обсуждая дебютные проблемы, я сказал, что Смыслов изобрел в испанской новую систему, начинающуюся ходом 9…h6. “Как, – удивлялся Фишер, – так просто 9…h6? Добровольно ослабляя королевский фланг?” И с недоверием качал головой. Я уже применил систему Смыслова в партии с Глигоричем и думал так же сыграть и против него, но Фишер пошел 9.d4. У меня была прекрасная позиция, но я дернулся в цейтноте и проиграл. На следующий день я сказал, что если бы пошел иначе, ему очень непросто было бы сделать ничью. Что я готов даже держать с ним пари на сто долларов. В ответ он только улыбнулся: “Really?..”»
Вспоминал Корчной и о своем отказе поехать секундантом Петросяна на матч с Фишером (Буэнос-Айрес 1971): «Я сделал это прежде всего потому, что мне Фишеру в глаза стыдно было бы смотреть – ведь только что я сам принимал участие в матчах претендентов, боролся за первенство мира, а теперь вот приехал помогать другому. Получилось бы, что он прав, говоря, что все советские заодно. На меня тогда в Спорткомитете посмотрели немного странно: человеку предлагают за государственный счет поехать, да не куда-нибудь, а в Буэнос-Айрес, и он отказывается! А о том, что стиль Петросяна, его манера игры были мне не по душе, я действительно говорил на приеме в Спорткомитете, хотя и не в таких выражениях, какие мне позже стали приписывать…»
Уже после смерти американца мы снова беседовали с Корчным о роли, которую тот сыграл в шахматах. «Фишер всегда выступал против большинства, – сказал Виктор. – Всегда. Последний матч со Спасским в 1992 году он играл в Югославии. А ведь у него был выбор: он мог играть в Испании, в Германии, но предпочел Югославию. Почему? Известно ведь, в каких отношениях были тогда Соединенные Штаты с Югославией. Таким образом он выступил против всего мира. Случайно? Нет, в этом что-то было. Ведь этот человек выступил в свое время против всей советской шахматной школы в одиночку. В одиночку! Ведь в Рейкьявике, где он выиграл у Спасского, Ломбарди был у него только для того, чтобы писать от его имени протесты и заявления, Фишер даже не подпускал того к шахматам. А сколько он потом не играл? Двадцать лет! Да, я должен признать, что Фишер гений, если он после двадцатилетнего перерыва в 1992 году сел снова за шахматы и так играл. Правда, соперник его не был шибко мотивирован в том матче, это верно, но всё равно – ТАК играть!»
Корчной назвал Фишера гением, но сам Бобби избегал столь сильных определений. «Гений только слово. Что оно означает? – сказал он однажды. – Если я выигрываю, я – гений. Если нет – нет».
А когда журналист спросил Корчного: «Шахматным гением себя считаете?» – он тут же выпалил: «Нет!» – «Твердо это говорите»? – «Ну, раз уж я отказался от слова “великий”, от слова “гений” – отказываюсь тем более».
Гений. Мне кажется, что Корчному пришлись бы по душе слова Андрея Белого о природе этого понятия: «Я не знаю, что такое талант, гений. Но я знаю, что такое труд, работа, усидчивость. В них – талант. Без трудовой дисциплины нет ни таланта, ни гения».
Восьмидесятилетний Корчной сказал однажды: «Считаю, что шахматист должен ежедневно работать столько времени, сколько длится нормальная шахматная партия. Раньше было пять часов, следовательно, надо было заниматься пять часов. Сейчас партии короче, к сожалению, но я полагаю, четыре часа в день на это выделять нужно. Если устаешь, просто отдохни».
Говоря о подготовке к какому-нибудь турниру, Корчной очень часто использовал слово «работать». На самом деле он, вечный труженик, не работал в жизни ни дня: ведь всё, что делаешь с удовольствием и страстью, не подходит под определение «работа».
Нередко талант покрывает собой достаточно широкое поле творческой деятельности. О Тале, например, тот же Корчной справедливо заметил, что он был очень талантливый человек вообще, и его легко можно себе представить очень хорошим журналистом или режиссером. В других случаях талант высвечен только в какой-либо одной определенной сфере. Таким был Бобби Фишер. Однажды в ответ на вопрос, умеет ли он что-нибудь, кроме игры в шахматы, американец только рассмеялся: «Нет, но зато то, что делаю, я делаю очень хорошо!»
Объясняя свои успехи, Фишер сказал: «Шахматы требуют абсолютной концентрации и любви к игре. Я отдаю шахматам 98 процентов моей ментальной энергии. Остальные отдают только 2 процента».
Похоже говорил Корчной о том, что помогло ему стать тем, кем он стал: «По-видимому, колоссальная любовь к шахматам и на этой почве такая же работоспособность, идущая от желания свой талант развивать».
Что касается ментальной энергии, не знаю, какой процент ее вкладывал в игру Корчной, но что шахматы и успех в них тоже стояли на первом месте в ряду его жизненных приоритетов, не вызывает сомнений.
Несмотря на совершенно различный бэкграунд, они имели и немало общего. Оба выросли без отцов, что наложило глубокий отпечаток на их дальнейшую судьбу. С тяжелейшим характером, мнительные и подозрительные, они не доверяли никому, во всем чуя подвохи и заговоры. А если их подозрения хоть в малой степени совпадали с реальностью, они еще больше укреплялись в объяснении мотивов и поступков людей и в собственном видении мира.
Шипы их колючего эго раньше или позже чувствовали даже те, с кем у них были вполне доброжелательные отношения, не говоря уже о близких, кому доставалось больше всех. Да и насколько их близкие были близки им?
Впервые они увидели друг друга в 1960 году на турнире в Буэнос-Айресе. Корчному не было и тридцати, а Фишеру вообще – только семнадцать. С тех пор они встречались исключительно за шахматной доской или в кулуарах турниров, разговаривая только на шахматные или околошахматные темы, ведь Корчной представлял тогда Советский Союз.
Первая личная встреча в свободном мире оказалась последней. Отношения между выдающимися шахматистами были прерваны, и они больше никогда не встречались.
Размолвка
Когда в августе 1976-го я вернулся в Амстердам, едва ли не в первый же день Виктор спросил, даже скорее утвердительно произнес:
– Скоро начинаются претендентские матчи, мы ведь будем, конечно, работать вместе…
Нельзя сказать, что это предложение застало меня врасплох. Я как можно мягче ответил, что у меня теперь собственная карьера (я только что стал гроссмейстером), что хочется еще поиграть самому.
Ответ разочаровал его, и Виктор стал говорить, что теперь, когда он тоже на Западе, мы тем более должны быть вместе, все вместе – против советских. Я стоял на своем, перечислял предстоящие турниры, Олимпиаду. Было видно, что он не ожидал такой реакции и обиделся.
Но на осеннем тренировочном сборе голландской команды перед Олимпиадой в Хайфе (1976), в котором участвовал и он, отношения были еще вполне безоблачные, хотя какая-то напряженность уже чувствовалась. Однажды он спросил, почему я обращаюсь к Тимману – Ян Хендрик, а не просто Ян, и когда я ответил, что это просто шутка, недоверчиво покачал головой.
Настоящая размолвка произошла несколько месяцев спустя, в январе 1977 года в Вейк-ан-Зее. Корчной там не играл: организаторы, как он не без основания предполагал, опасаясь бойкота советских, решили обезопаситься и не пригласили его в турнир. Но особенно расстроен Виктор не был – в феврале его ждал четвертьфинальный матч претендентов с Петросяном. Корчной готовился к этому матчу весьма основательно, и соревнование в Голландии не очень вписывалось в его программу. К моему удивлению, я увидел его в Вейке на открытии турнира, а вместе с ним и Макса Эйве. Не успели мы поздороваться, как Эйве отозвал меня в сторонку.
– Наш следующий матч с вами в феврале, – сказал он, – и ты играешь с Виктором.
Речь шла о командном чемпионате Голландии: Корчной выступал за роттердамский «Фольмак», а Эйве порой еще и сам играл за эту команду.
– У него это получается впритык перед матчем с Петросяном, – продолжил Профессор, – и ему очень не хотелось бы из-за одной партии специально прилетать из Цюриха. Короче: ты не возражаешь, если в этой партии будет зафиксирована ничья?
Пуристы наверняка обратят внимание на то, что такое не вполне вписывающееся в шахматный кодекс предложение было сделано не кем-нибудь, а самим президентом ФИДЕ, но – из песни слов не выкинешь: в конце концов Эйве сам был шахматистом.
Мою импульсивную реакцию: «О чем речь! Разумеется, ничья!» – прервал стоявший рядом спонсор леуварденского клуба «Филидор», за который я играл уже четвертый сезон:
– Погоди, погоди, Макс
И, взяв меня за локоть, отвел в сторону и прошептал на ухо:
– Если мы им откажем, «Фольмак» будет играть в ослабленном составе, и наши шансы, как ты понимаешь, возрастут. Это же решающий матч! Победитель – фактически чемпион страны! Нет, нет, не волнуйся, я сам передам Эйве, что мы не согласны…
По лицу Корчного, которому Эйве сообщил, что предложение отвергнуто, я видел, что он в ярости.
Согласно тогдашним правилам, в связи с форс-мажорными обстоятельствами член команды мог сыграть свою партию заранее. Таким обстоятельством, разумеется, мог считаться четвертьфинальный матч претендентов на первенство мира одного из членов клуба.