Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 22)
Вспоминал уже после Перестройки, что в отделе, которым руководил, было только два беспартийных – он сам и машинистка. Объяснял свысока: «Это была правящая партия, и я не считал возможным брать на себя ответственность за управление страной. Не стану выдавать себя за этакого диссидента, в своих действиях я всегда придерживался линии партии, но в партию я вступил позже, уже после смерти Сталина».
Трудно комментировать надменные слова об ответственности за управление страной и о правящей партии, как будто тогда существовали другие, но о самом человеке они говорят немало.
Застегнутый на все пуговицы, державшийся очень обособленно, был со всеми на «вы» и всех называл по имени-отчеству. В ЦШК и в шахматных кругах появлялся исключительно редко: сотрудники журнала «Шахматы в СССР» и «64» вспоминают, что видели его в Клубе на Гоголевском за послевоенные десятилетия считанное число раз.
Являясь какой-то мифологической фигурой, находясь в конфликте со всеми и ни с кем в то же время, Вайнштейн производил впечатление человека, взирающего на всё как бы со стороны и по-своему. Такую же позицию занял впоследствии и Давид Бронштейн.
Знавшие Бориса Самойловича лично, неизменно попадали под его обаяние, многие утверждали, что даже если человек служит «там», показывая глазами на потолок, это еще ни о чем не говорит. Тем более, что «там» – он только начальник планового отдела. Многие считали, что «там» он только работал, а по-настоящему жил другой жизнью.
Возможна ли такая грань? Где проходил водораздел между работой и всем, интересовавшим Бориса Самойловича? Ведь долгое пребывание в любой среде в «замаскированном» виде не может пройти незаметно ни для психики, ни для ментальности человека.
Не думаю, что Борис Самойлович Вайнштейн, служивший в зловещем ведомстве, на работе только играл роль, а «настоящим» был за шахматами, в концертном зале и на ипподроме: в человеке могут превосходно сочетаться, не входя в конфликт друг с другом, самые разнообразные качества.
Вайнштейн мог рассуждать о мягкой улыбке Алеши Карамазова и о полемике его брата Ивана с чертом, после чего спокойно отправиться на работу в организацию, где черт правил бал. И многие примеры из аналогичной организации в Германии времен Третьего рейха только подтверждают этот факт.
Карьера Вайнштейна в аппарате МВД закончилась после смерти Сталина: началась чистка и его уволили. Мог он распрощаться и со свободой: тогда летели и не такие головы, но – обошлось.
Один из дядей Бронштейна (по материнской линии) уехал в Америку в 1915 году, и до войны с ним поддерживался контакт. Потом переписка прекратилась, но в сентябре 1945 года во время радиоматча СССР – США на имя Бронштейна пришла телеграмма из Нью-Йорка с просьбой подтвердить, действительно ли он является сыном Эстер-Малки. Отношения между недавними союзниками были еще хорошими, и Бронштейну велели ответить на письмо.
История с американским дядей имела продолжение в 1953 году, когда Бронштейна, как он полагал, именно из-за наличия «близкого родственника за границей» не включили в состав команды.
Тогда матч не состоялся, но в следующем году Бронштейн уже был в составе советской команды. «Сразу по прилете в Нью-Йорк ко мне подошел капитан американской команды мастер Бисно и с таинственным видом сказал: “Вас очень хотят видеть две симпатичные девушки. Говорят, что они ваши кузины”. Понятно, что он сообщил об этом, видимо, и руководителю нашей делегации Постникову», – вспоминал Бронштейн.
Когда через несколько дней советская команда выходила из отеля, мимо Бронштейна прошел человек и произнес, не разжимая губ: «Давид Бронштейн, хорошо бы остаться в Америке». Никто этой фразы кроме самого Дэвика не слышал, и рассказал он об этом только сорок лет спустя.
Тогда же в просторном номере гостиницы «Рузвельт» была организована встреча Бронштейна с дядей и двоюродными сестрами Дэвика.
В присутствии дипломатов и представителей КГБ дядя передал Бронштейну письмо и фотографию, но когда кузина пригласила его в субботу на праздничный обед, ему рекомендовали отказаться от приглашения. Более того, Дэвику было предписано не покидать гостиницу без разрешения.
Когда советская команда после матча с американцами возвратилась в Москву, Вайнштейн спросил: «Давид, почему вы не остались в Америке?» Бронштейн опешил: «А как же вы? Вы все тут?..»
«Ничего, как-нибудь выкрутились бы», – хладнокровно заметил Вайнштейн. Вспоминая об этом сорок лет спустя, Давид Ионович полагает, что вопрос его покровителя свидетельствовал о том, что только он знал, как несладко жилось Бронштейну в «тени Ботвинника».
Так ли? Мне кажется, что Вайнштейн имел в виду совсем другое: свободный мир, где Бронштейн мог бы проявить свои выдающиеся свободности без оглядки на кого-либо.
Он мог предвосхитить отчаянный прыжок на Запад Виктора Корчного, но не решился на столь резкий шаг, или просто не задумался об этом. Трудно сказать, как сложилась бы в этом случае судьба невозвращенца: времена ведь были тогда пожестче тех, когда путь на Запад выбрал Виктор Корчной, а тому ведь тоже пришлось несладко. Очевидно одно: ему пришлось бы бороться с тайной и явной машиной давления на личность, вплоть до физического уничтожения; ведь КГБ никогда не был разборчив в средствах устранения неугодных персон.
Всё это, конечно, только догадки, но и вопрос Вайнштейна, и растерянная реакция Бронштейна говорят немало о манере мышления и формате личности обоих.
Вайнштейн ушел в экономику, стал кандидатом, потом доктором наук, заместителем директора института, членом научного совета Академии наук, написал несколько монографий.
Хотя он утверждал, что Берия не подпускал его к оперативным делам, знал Вайнштейн, разумеется, очень много, но продолжал хранить молчание и после Перестройки.
Когда Сергей Воронков, часто видевшийся с ним в те годы, спросил: «Борис Самойлович, сейчас ведь можно говорить абсолютно обо всем, да и организации той теперь не существует, почему бы вам не написать воспоминания?» – Вайнштейн отвечал, что бабушка еще надвое сказала, что он дал подписку в свое время.
Очень понятный феномен в Советском Союзе, да и в современной России. Это, конечно, корпоративное мышление. Esprit de corps. Кастовый дух.
В послевоенной Франции изобрели формулу «ответственен, но не виновен». Не знаю, вписался ли бы в эту формулу полковник министерства внутренних дел Борис Самойлович Вайнштейн, но в послеперестроечной России ему и в голову не приходило выказать что-нибудь, похожее на раскаяние или признание хотя бы моральной вины.
Осуждая массовые репрессии Сталина, он не отрицал пользы принудительного труда. Приводил исторические параллели, утверждая, что у каждой страны бывают периоды, когда во имя интересов общества попирались права отдельной личности.
Возмущаясь экономическими реалиями России начала 90-х годов, для выхода из экономического кризиса предлагал существенно повысить жесткость системы и степень принудительности труда.
Настаивал: «Тот, кто в экономике действует милосердно, преступник, которого надо расстрелять». Называл Берию не только способным организатором, но и человеком, мыслившим другими категориями, обладавшим государственным умом.
Качество, которое многие видели и в нем самом: Борис Самойлович Вайнштейн привык оперировать экономической целесообразностью, проектами и цифрами, не видя за ними живых людей, исковерканных жизней, страданий, смерти.
На Вайнштейна обрушились как на восхвалителя палача и рабского труда: слушать статистические и экономические выкладки ни у кого не было ни времени, ни желания. Но характерен и факт: Вайнштейн не побоялся поделиться своими соображениями в то время, когда упоминание имени Берии даже в нейтральном смысле вызывало резкую отповедь.
Он был женат первым браком на дирижере Веронике Дударовой (1916–2009), дожившей до преклонного возраста. Говорил в шутку о сыне: «Ну какие дети могут родиться от брака еврея и осетинки!..»
Этот брак распался, он женился во второй раз, новая жена была моложе его на четверть века. Борис Самойлович Вайнштейн умер в 1993 году, ему было 86 лет. На похоронах старый профессор, хорошо знавший его, сказал: «Живи Борис Самойлович в другой стране, он мог бы стать руководителем государства».
Фактически всю свою жизнь он прожил при советской власти и непросто сказать, кем мог бы стать человек его формата и способностей, родись он в Вене, Лондоне или Нью-Йорке.
В чем-то судьба Вайнштейна схожа с судьбой много лет стоявшего во главе шахмат в Советском Союзе Виктора Батуринского. Оба евреи, оба родом из Одессы, всю сознательную жизнь они прожили в Москве.
Оба – полковники МВД, у которых навсегда сохранилось мышление, сформированное долгой службой в организации, стоявшей вне и выше законов.
Безоговорочно приняв условия игры, преданные защитники власти, они исполняли роль ученых евреев при губернаторе. Но если Батуринский прямо говорил об этом, Вайнштейн, очевидно, претендовал на большее. Оба достигли преклонного возраста и явились свидетелями развала государства, которому преданно служили всю жизнь.
У Бориса Самойловича Вайнштейна было много увлечений, но шахматы всегда оставались главной страстью. Любил переигрывать партии старых мастеров, анализировать, размышлять. Блицу предпочитал легкие партии, во время которых нередко обменивался с соперником мнениями, подбадривал его, а то и давал советы.