Геннадий Соколовский – Ткач тишины (страница 2)

А на четвёртый день в мастерскую ворвалась девушка.

Она не постучала. Просто распахнула дверь и застыла на пороге, тяжело дыша, будто бежала марафон. Мокрая чёлка цвета воронова крыла прилипла к высокому лбу, глаза — огромные, серо-зелёные, с расширенными зрачками — горели паникой пополам с решимостью.

— Вы Элиас Стоун? — выпалила она, не поздоровавшись.

— Да. А вы...

— Меня зовут Ирис. Ирис Нова. — Она вошла, не спрашивая разрешения, и сразу заметила шкатулку на краю стола. Её взгляд приклеился к резной крышке. — Оно у вас! Боже, оно действительно у вас. Дед не врал.

— Простите, вы о чём?

— О компасе. — Она подошла к столу и почти коснулась крышки, но отдёрнула руку, словно обожглась. — Он у вас три дня? Четыре? Стрелка уже показывала? Она показывала на вас?

Элиас почувствовал, как по спине пробежал холодок, знакомый ещё с операционной — предчувствие плохого исхода.

— Откуда вы знаете про стрелку?

— Потому что я тоже её видела. Во сне. — Ирис села на стул, не спрашивая разрешения, и закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали. — Чёрт, чёрт, чёрт. Я думала, он мне приснился. Я думала, я схожу с ума. А он реальный. Он существует. И он у вас.

— Послушайте... — Элиас подошёл к ней и осторожно тронул за плечо. Под тканью плаща плечо было напряжено, как стальной трос. — Давайте по порядку. Вы знаете человека, который его принёс? Старик в сером пальто?

Ирис подняла голову. Глаза у неё были заплаканные, дорожки туши размазались по щекам, но теперь в них появилась странная решимость, граничащая с обречённостью.

— Это был мой дед. Сэмюэль Нова. Он умер вчера. И во сне прошлой ночью он сказал, чтобы я шла к вам.

Ирис Нова оказалась художницей. Вернее, она называла себя «визуализатором сновидений» — рисовала картины по подробным описаниям снов клиентов. Элиас никогда не слышал о такой профессии, но в Лондоне, этом огромном плавильном котле человеческих странностей, было, кажется, всё.

— Люди хотят помнить свои сны, — объясняла она, сидя на продавленном диване в углу мастерской и грея озябшие руки о кружку с обжигающим чаем. — Особенно яркие. Особенно те, которые повторяются. Они приходят ко мне, рассказывают, я делаю наброски, потом масло. Дорого, безумно дорого, но клиенты есть. Всегда есть люди, которые боятся забыть себя.

— И давно вы... визуализируете? — спросил Элиас, разглядывая её. В ней была какая-то нервная, рваная красота — как у картины импрессиониста, которая только издалека кажется цельной.

— Пять лет. Но проблема в том, что последние полгода я вижу не только их сны. — Ирис поставила кружку на пол и обхватила себя руками, словно ей было холодно даже в тёплой комнате. — Когда я засыпаю, я вижу сны других людей. Много людей. Одновременно. Это как стоять на вокзале Ватерлоо в час пик, только через тебя проходят не люди, а тысячи голосов, криков, шёпотов, кошмаров. Я не могу это контролировать. Я перестала спать. Совсем. Если я закрою глаза, меня накрывает волной.

Она помолчала, потом добавила тише:

— У каждого сна есть звук. Свой. У одних — треск старой плёнки. У других — шум дождя по железу. У третьих — колыбельная, которую пела мать, но слова забыты. Я слышу их все сразу. Это какофония. Я больше не знаю, где мой собственный голос.

— Звучит ужасно.

— Это ад. Чистый, беспримесный ад. — Она посмотрела на шкатулку. — Дед знал. Он единственный знал, что со мной происходит. Он сказал, что компас поможет. Что он покажет того, кто сможет меня вылечить. Или хотя бы объяснить, почему я стала антенной для чужих кошмаров.

— Я не врач, — жёстко сказал Элиас. — И не психиатр. Я даже себе помочь не могу.

— Я знаю. — Ирис усмехнулась, и в этой усмешке была горечь всех её двадцати восьми лет. — Вы реставратор. Вы чините вещи. А я... я сломана, мистер Стоун. Не так, как книжка с вырванными страницами. Я сломана изнутри. Может, почините?

Она смотрела на него с такой отчаянной, почти животной надеждой, что у Элиаса сжалось сердце. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Так смотрели родственники пациентов перед операцией, в последней надежде на чудо. А он никогда не верил в чудеса.

— Я даже не знаю, что это такое, — кивнул он на шкатулку.

— Тогда узнайте. — Ирис встала, одёрнула мятый плащ. — Мой дед не был сумасшедшим. Он был хранителем маяка в Корнуолле сорок лет. Самый здравомыслящий человек из всех, кого я знала. Он видел корабли и шторма, а не призраков. И он сказал, что этот компас — не просто прибор. Он сказал, что это ключ.

— К чему?

— Ко всему, что мы прячем. Ко всем нашим разрывам. — Она направилась к двери, но на пороге обернулась. — Я остановилась в отеле «Корона» на Кингс-роуд. Приходите, когда решитесь. Если решитесь. И не оставляйте компас одного. Он... он живой. Он любит сбегать. Мой дед говорил, что компас сам ищет тех, кто нуждается в починке.

Дверь закрылась. Элиас остался один на один со шкатулкой и тишиной, которая теперь казалась тяжёлой, наполненной невысказанным и неслучившимся.

Он подошёл к столу, открыл крышку. Компас лежал на бархате, спокойный и тёплый. Стрелка была неподвижна. На стекле — ни облачка, ни намёка на образы.

— Что ты такое? — прошептал Элиас.

Компас не ответил. Но Элиасу показалось, что дерево корпуса чуть заметно пульсирует в такт его собственному сердцу.

В ту ночь Элиасу впервые за долгие годы приснился сон. Не кошмар об операции — это было бы привычно, понятно. А что-то другое. Он стоял на берегу моря, но море было не из воды, а из света — переливающегося, тёплого, живого, пульсирующего миллионами оттенков золота и серебра. И кто-то шёл к нему по этому свету, кто-то знакомый до боли, но имени его он вспомнить не мог. Фигура приближалась, и Элиас чувствовал, как разрывается что-то внутри — старая, зарубцевавшаяся рана, которую он считал навеки мёртвой.

Проснулся он с ощущением, что плакал во сне. Щёки были мокрыми, подушка влажной.

Компас лежал на тумбочке у кровати.

Элиас поклялся себе, что вчера вечером оставлял его в мастерской, на столе, запертым в шкатулку.

Глава 3. Тот, кто забывает законы

На следующий день Элиас отправился по адресу, который нашёл в записной книжке, выпавшей из шкатулки, когда он её тряс, пытаясь понять механизм. Записная книжка была старой, кожаной, с инициалами «А.П.», тиснёнными выцветшим золотом. Внутри — карандашные заметки, математические выкладки, схемы каких-то механизмов и координаты. Одна страница была обведена красным, уже выцветшим, но всё ещё пугающим: «Клэпем, Лонг-роуд, 34. Артур Пейдж. Инженер. Говорит, что помнит будущее. Последний шанс?»

Элиас понятия не имел, что это значит, но после вчерашнего визита Ирис он готов был поверить во что угодно. Компас тихо грелся во внутреннем кармане куртки, задавая ритм его шагам.

Дом на Лонг-роуд оказался викторианским особняком, облупившимся и мрачным, с заколоченными окнами первого этажа. Сад перед ним зарос буйной, почти дикой растительностью, создававшей впечатление, что дом пытается спрятаться от мира. Но дверь открылась сразу, едва Элиас поднялся на скрипучее крыльцо.

На пороге стоял сухонький старик в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и широких подтяжках, с копной седых волос, торчащих во все стороны, и глазами, которые смотрели одновременно на Элиаса и сквозь него, куда-то в четвёртое измерение.

— А, пришёл, — сказал он буднично, словно они были знакомы сто лет. — Я вас ждал. Точнее, ждал, что вы придёте. Вчера ещё ждал. Или позавчера? Неважно. Проходите, только осторожно: сегодня гравитация работает через раз. Я забыл её утром подзарядить.

— Простите? — Элиас перешагнул порог и замер, забыв, как дышать.

В прихожей царил полный, абсолютный, ничем не сдерживаемый хаос. На потолке висели стулья — буквально висели, приклеенные к побелевшей от времени штукатурке, как мухи на липкой ленте. Лампочка в старой люстре горела не жёлтым, а густо-зелёным светом, отбрасывая на стены неестественные тени. Из-под лестницы, ведущей наверх, доносилось жалобное мяуканье, но кота видно не было, только пара светящихся в темноте глаз то появлялась, то исчезала.

— Не обращайте внимания, — махнул рукой старик, ловко уворачиваясь от парящей табуретки. — Это я вчера забыл закон всемирного тяготения. На час примерно. Потом вспомнил, но стулья остались. С ними сложнее. Инерция памяти, понимаете ли. А неделю назад я забыл, что огонь горячий. Чуть не спалил кухню. Соседи думают, что у меня деменция с пироманией.

Элиас медленно двинулся за хозяином в гостиную, стараясь не задеть висящую мебель и держась подальше от зелёной лампочки. В гостиной было ещё страньше, если такое вообще возможно: каминная полка была уставлена десятками часов, которые шли задом наперёд, причём каждый тикал в своём ритме, создавая немыслимую какофонию; на стене висела картина, на которой фигуры людей и животных медленно двигались — пейзаж с коровами постепенно превращался в портрет бородатого мужчины и обратно; а в центре комнаты стоял огромный, во всю стену, механизм из шестерёнок, рычагов, стеклянных трубок с переливающейся жидкостью и сотен лампочек, который мерно дышал, как живой организм, издавая низкий гул.

— Артур Пейдж? — уточнил Элиас, чувствуя, как компас в кармане нагревается всё сильнее.

— Он самый, собственной персоной, пока не забыл, как меня зовут. — Старик указал на кресло, стоящее на полу (редкое исключение). — Садитесь. Или не садитесь. Оно иногда кусается. Не физически, а метафорически. Помнит обиды прошлых гостей.