Геннадий Соколов – Лягушки королевы. Что делала МИ-6 у крейсера «Орджоникидзе» (страница 22)
«Где они сейчас: и тот атташе, и леди Креппс с супругом?» — подумал вдруг генерал Серов.
Может быть, крейсер «Орджоникидзе», разрезая темноту морской ночи, шел им навстречу к берегам Великобритании?
Иван Александрович решил прогуляться по палубе. По-деловому, в который уже раз, он оглядывал корабль. Всё ли в порядке? Оснований для беспокойства, кажется, не было. Сбоку на спасательном шлюпе красовалась надпись: «Орджоникидзе».
Имя это невольно подталкивало, будило воспоминания.
Нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе умер от паралича сердца — гласила официальная версия. Был убит по приказу Сталина — подсказывала Серову память.
Серов поежился от противного морского ветра и вернулся в кают-компанию. Хрущев, сидевший в одиночестве у торца стола, заметил его и сделал генералу знак рукой подойти. Иван Александрович тут же подсел на свободный стул возле «Первого».
— Ты что ж меня без подарка оставил, генерал? — каким-то подозрительно недружеским голосом спросил Серова Хрущев, пристально вглядываясь в глаза генерала.
— А как же ваза, Никита Сергеевич? — растерянно возразил Серов. — Я же вам вазу подарил. Вон она на столике красуется.
Красные глаза «Первого», казалось, еще сильней побагровели. Накануне к Хрущеву на Старую площадь с Лубянки от его доверенных людей в КГБ поступил радиоперехват разговора резидента английской разведки с первым секретарем посольства Бельгии в СССР. В нем речь шла о том, что председатель КГБ Иван Серов хранит дома украденную гитлеровцами во время войны бриллиантовую корону бельгийской королевы. Хрущев понимал, что на карту поставлена не только репутация Серова. Ведь его выдвигал и поддерживал именно он. Значит, и за грехи генерала рассчитываться придется им обоим. Такая перспектива никак не входила в планы «Первого».
— Красуется, говоришь?! — недовольно повторил Хрущев слова генерала. — А украденная тобой бельгийская корона где красуется? У твоей жинки на голове? Или в шкафу на даче? Что ж ты мне ее не подаришь, генерал? Или жалко расставаться?
— Это ложь, клевета! — испуганно забормотал в ответ Серов.
Он напряженно думал, пытаясь отыскать подходящую отговорку или оправдание, но тщетно. Сознание генерала терялось в водовороте страшных мыслей, сковавших параличом страха его мозг.
«Должно быть, кто-то успел „настучать“ на меня Хрущеву…» — подумалось Серову.
— Если какая-то корона действительно была украдена, — неуверенно выговорил, наконец, Иван Александрович, — мы обязательно найдем ее и вернем государству.
Хрущев с немалым удивлением наблюдал за реакцией обескураженного генерала.
Он не мог не заметить, что Серов действительно испуган.
«Видимо, все, что содержалось в том перехваченном гебистами телефонном разговоре — сущая правда», — подумал про себя Хрущев, теряя и без того зыбкую надежду на то, что полученная подчиненными Серова информация неверна.
— Ведь отыскали же мы след утерянной черной тетради Сталина, — нашел, наконец, что сказать Иван Александрович.
Это замечание, как он и рассчитывал, возымело действие. Хрущев вздрогнул от сказанного генералом и пристально взглянул ему в глаза.
«Может быть, Серов действительно нашел завещание Сталина?» — мелькнуло в голове у «Первого». Такая находка была бы сейчас весьма кстати, окажись она в его руках. Хрущев почувствовал, что Серов предлагает ему сделку: корону в обмен на тетрадь.
— В тетради, судя по всему, Сталин записывал компромат на всех членов Президиума. Очевидно, готовился к расправе с ними, да не успел, — заметил Серов, довольный тем эффектом, который произвело на Хрущева его заявление.
Атака «Первого» захлебнулась. Хрущев насупился, не зная, как быть. Ответ подсказал сам Серов.
— Нельзя допустить, чтобы эта тетрадь сейчас попала в неверные руки, — многозначительно заявил он. — Кто знает, как кому вздумается ею воспользоваться.
— Я знал, что всегда могу рассчитывать на тебя, — вяло выговорил Хрущев.
«Первый» отвернулся от генерала и направился к дверям кают-компании. Вскоре зал опустел.
Никита Сергеевич долго еще перебирал в памяти подробности состоявшегося с Серовым разговора. Он похвалил себя за то, что не выложил генералу весь известный ему компромат на председателя КГБ.
В начале апреля министр внутренних дел СССР Дудоров передал Хрущеву личное дело отца Серова, служившего в полицейской страже Вологодской тюрьмы. После революции он скрылся в неизвестном направлении, а его сын утаил от партии прошлое своего отца, преследовавшего революционеров-большевиков.
«Пусть это дело пока полежит у меня, — решил тогда «Первый». — Пригодится со временем».
В своей каюте Иван Александрович попытался заснуть. Но в голове генерала тянулась цепь людей и фамилий, целей и задач, предполагаемых и отвергаемых решений. Ночью он часто просыпался и начинал томиться. Его охватывали сомнения.
Приближалось время рассвета. Над морем стелился туман. Казалось, все живое утонуло в нем. Потом взошло солнце. Небо отразилось в воде, и посветлевшая вода задышала. На горизонте из тумана вынырнул белесый, словно кусок круто посоленного хлеба, берег Англии.
Гостеприимство островитян
17 апреля, вторник.
Лондон, вокзал «Виктория»
Толпы пассажиров, словно волны, накатывавшиеся с перрона, то наводняли вокзал до предела, то медленно иссякали до прихода следующего поезда. Этот людской прибой работал в привычном будничном ритме до тех пор, пока, наконец, час пик не миновал и человеческое море на «Виктории» не обмелело.
Тед Дэйвис, вновь ставший Бернардом Смитом, стоял у билетных касс вокзала и нервно поглядывал на часы. Пробило уже девять с четвертью. Крэбб опаздывал на пятнадцать минут. Смит, не на шутку встревоженный, нервно расхаживал из стороны в сторону и с нарастающим беспокойством смотрел на проходящих мимо пассажиров.
«Если „Бастер“ не придет к половине десятого, значит, что-то случилось», — думал он про себя, и настроение его портилось с каждой минутой.
Коммандер все не появлялся. Первый поезд на Портсмут они уже пропустили.
«Если пропустим и второй, — взволнованно рассуждал про себя Бернард Смит, — то следующий будет только через час».
На вокзале объявили посадку на скорый поезд до Портсмута, отходящий в девять сорок пять.
Крэбба все еще не было видно.
— Хорошо, что я не назначил ему встречу непосредственно в день операции, — успокаивал себя Смит.
Крэбб за работой
Вдруг его кто-то похлопал стеком по плечу. Он резко обернулся. И облегченно выдохнул. В полушаге от него стоял коммандер. Он беспечно дымил сигаретой и весело разглядывал Смита через стекло своего монокля. До Бернарда донесся легкий запах алкоголя.
«Не хватает только, чтобы он запил накануне операции», — с ужасом подумал Смит.
— Не сердись, Берни, я немного опоздал, — как бы между прочим заявил «Бастер». — Но спешить ведь нам некуда. Русские, я слышал, прибывают в Портсмут лишь завтра. У нас вагон времени. И даже с прицепом. Разве не так?
Смит не стал выговаривать Крэббу все, что он думает по поводу его опоздания. Главным и спасительным для Берни было то, что он все-таки приехал.
Через пару минут оба командированных в Портсмут офицеров уже сидели в вагоне первого класса. Ровно в девять часов сорок пять минут поезд тронулся.
Полпути Смит глотал какие-то пилюли. А «Бастер» смолил одну сигарету за другой, то и дело поглядывая в окошко. Оба старались не обращать друг на друга внимания. Смит, воспитанный в традициях строгого английского педантизма, никак не мог прийти в себя после нервной встряски на вокзале из-за опоздания коммандера. Крэбб не мог этого не заметить, поэтому терпеливо и равнодушно молчал, решив не волновать своего раздосадованного попутчика пустой дорожной болтовней.
Вагон поезда слегка раскачивало. Пейзажи весенних пастбищ и зеленеющих садов за окном плавно сменяли друг друга. Убаюканный легким ходом поезда, «Бастер» закрыл глаза. Он чувствовал, что постепенно засыпает. Но был не прочь прикорнуть на часок, чтобы скоротать монотонную дорогу.
В полудреме «Бастер» подсознательно подыскивал себе сюжет для сновидения. Он всегда так засыпал. Получалось это довольно просто. Крэбб начинал думать о чем-то ему близком и интересном, чувствуя при этом, что медленно засыпает. И воображаемая история непонятно как раскручивалась в его подсознании сама, развиваясь по замысловатым, но увлекательным сюжетам, неизменно захватывая и остро интригуя спящего.
Вот и сейчас перед глазами коммандера возникло море. Оно ему часто снилось. Золотые пятна солнца шевелились на волнах. Над водой дыбилась громада Скалы. Здесь, у Гибралтарского пролива, протекала его морская служба в годы войны. Нагулявшись на просторах Атлантики, волны подступали к Гибралтару укрощенными и совсем не грозными. Грозной была лишь смертельная опасность, скрытая врагом под водой, — магнитные мины.
Крэбб сидел на палубе пришвартованного к причалу старенького суденышка, приспособленного для подводных работ, и любовался Скалой. Город-амфитеатр был удивительно красив и довольно странен. Он походил на гигантского морского краба, разбросавшего в стороны длинные сочленения пристаней и молов.
Шел сорок второй год. Продолжалась вторая мировая война. И он, тридцатилетний офицер королевских ВМС, каждый день уходил на глубину в едва прилаженном для подводной работы спасательном костюме, взятом из «мокрого отсека» поврежденной английской подлодки. Крэбб снимал с корпусов кораблей итальянские «лимпет-мины», мины на присосках. Их итальянские подводники-диверсанты в изобилии лепили на союзные суда, шедшие через Гибралтарский пролив с военными грузами в средиземноморские порты Северной Африки, где американцы и англичане вели кампанию с экспедиционными силами вермахта. Работы у «фрогмена» было невпроворот.