Геннадий Смолин – Крестный путь Сергея Есенина (страница 35)
Вот и всё. Конец бесконечной истории. Эдуард Хлысталов ушёл от нас, живущих на Земле. А с ним ушла моя надежда преодолеть наваждение Есенина. Я сжал карточку в руке и безотчётно принялся тереть большим пальцем наклонные чёрные буквы, словно пытаясь уничтожить смысл написанного. В моё тело, внезапно ставшее пустым, ворвался холодный ветер. На глазах выступили слезы. Куда же теперь идти?
Я посмотрел влево. Прямо передо мной была книжная полка, на которой стояли книги всех мыслимых и немыслимых форматов и размеров.
У самого края полки располагались большие роскошные подарочные альбомы. Я увидел издание, выпущенное в Москве, «Энциклопедия Есенина. Альбом».
Произнеся последние слова вслух, я вспомнил открытку Эдуарда Хлысталова: «Вам ничего не говорит фамилия скульптора И. С. Золотаревского[11]?..» С надеждой, вспыхнувшей заново, я открыл тяжёлый фолиант. Чёрно-белые фотографии колоссальных статуй: воители на конях; величественная женщина с копьём, удушаемая огромными змеями; умирающий кентавр; обнажённый Геракл, натягивающий тетиву лука…
Далее – Адам: прекрасное мужественное тело, охваченное желанием, и стыдливо склонённая голова. Никогда прежде я не видел ничего подобного. Гений скульптора, сплавленный со страстью, приковывал мой взгляд к каждой странице. Я видел головы и торсы, искажённые в диком порыве, но выполненные с величайшей точностью.
Я почувствовал, что Золотаревский, как и Есенин, стал полем битвы двух сил, одна из которых была безудержным желанием самовыражения, а другая – стремящимися укротить её жёсткими рамками классического стиля. Жертвы этой битвы буквально кричали с каждой страницы альбома; казалось, Золотаревский успевал обуздать яростную творческую стихию и запереть её в камень или бронзу ровно за миг до того, как одна из противоборствующих сил окончательно погубит другую…
Я засмотрелся на торс обнажённого воина: меч занесён над головой, левая рука взмыла вверх, могучие пальцы угрожающе растопырены, черты лица искажены яростью, рот растянут воинственным кличем… Были там и женские фи гуры: статная пышногрудая Пенелопа, печально склонившая милую головку в ожидании Одиссея.
Наконец я наткнулся на то, что искал.
На странице 154 царствовала голова Есенина. Но это был не Есенин из подарочного издания «Энциклопедии»; не конфетно-приторный Сергей Есенин с Айседорой Дункан в Америке – этакая смесь из Джимми Стюарта и Роберта де Ниро девятнадцатого века; не Есенин из кинематографического романа В. Безрукова.
На меня смотрел душевно уставший и даже беспомощный Есенин в период его метаний из Москвы в Ленинград и обратно. Его васильково-синие глаза лучились жизненной энергией, и создавалось ощущение, что им, глазам, не было дела до его осунувшегося лица, сгорбленной фигуры – того человека или того вместилища его души, в коем она обитала. Только золотые его вьющиеся волосы были разбросаны в творческом беспорядке, тонкие губы упрямо сжаты, голова слегка наклонена вперед.
Я перевернул страницу и опять оказался лицом к лицу со свитой Есенина – поэтами-имажинистами Мариенгофом, Городецким, Павлом Васильевым, его любимым Клюевым. Каждый из них являл собой некую непроизвольную карикатуру на великого поэта Руси Советской.
Неподалёку на полке я обнаружил ещё один русский альбом, называвшийся просто – «Русский поэт Сергей Есенин».
Обложку украшал бронзовый Геракл. Перелистнув титульный лист, я увидел фотографию самого скульптора И. С. Золотаревского, который был заметно похож на Есенина! На следующей странице помещалась цитата великих – очень простая, но меткая: «Быть – прекрасно; но сколь удивительнее – становиться».
И я тут же решил: нужно срочно отправляться туда, к Есенину, в Питер.
Я бережно расставил книги по местам. Я боялся, что мое рысканье в библиотеке может нарушить святость этой «золотой» комнаты Хлысталова. Его комнаты, комнаты, которая с того момента, как я впервые переступил её порог много дней – или веков! – назад, полностью и навсегда изменила мою жизнь. Знал ли Эдуард Хлысталов, что я приду сюда, вторгнусь в его загадочный и непростой мир, стану трогать его вещи, оплетаемый по рукам и ногам виртуальной паутиной, имя которой – Есенин; паутиной, которую он сам, со всей своей красотой и силой, сплёл для меня? Я чувствовал присутствие Эдуарда Хлысталова. Словно лукавый дух, который украдкой следит за тобой, еле сдерживаясь, чтобы не окатить всполохами раскатистого мужского смеха.
Эдуард Хлысталов тоже любил Есенина, а тот его также преследовал. Он тоже стремился освободиться от власти, которую сконцентрировала в себе рукопись, а также документы и бумаги. Я подумал: «Принесла ли Хлысталову смерть желанную свободу?» Но тут же решил, что над силами Бога, дьявола и творчества смерть не властна. Я вернулся мыслями в тот день, когда Эдуард Хлысталов настоял, чтобы я взял рукопись. Неужели я годился для исполнения просьбы этого прекрасного мужчины, я – самый недостойный из рыцарей? Ну не смешно ли? И я расхохотался. Смех отразился от стен «золотой» комнаты, а воздух задрожал, искрясь, словно отзываясь радостью самого Хлысталова, ставшего призраком. Да, хозяин покинул дом, но радость его по-прежнему жила в этих стенах.
Серебристый свет потускнел. На маленький коттедж, примостившийся у края берёзовой рощи, опускался вечер. Я почувствовал, что хочу есть.
В дверь постучали. И тут же на пороге появилась миловидная женщина – жена, а теперь – вдова Эдуарда Александровича, кротко проговорив:
– Прошу к столу. Отужинайте, пожалуйста.
Я кивнул и пошёл вслед за ней.
Женщина накрыла на стол – всё в русском стиле: ароматный чай в заварочном чайнике, крендельки, баранки. В чугунке – рассыпчатая картошка, на тарелках – хрусткие нежинские огурчики, маринованные опята, селёдочка с луком.
Пришлось «принять на грудь» стопочку водки – в память об Эдуарде Хлысталове, чтоб земля ему была пухом.
Кофейный свет в промельках штор потускнел. Наступали сумерки.
Женщина постелила мне в небольшой комнатке-кабинете Эдуарда Александровича, на кушетке, и я тут же уснул – крепко и безмятежно, как спят только в детстве.
Проснулся рано, в семь часов утра, встал, прошёл в кухню. Там уже колдовала гостеприимная вдова Хлысталова: блины, чай.
Мы почаёвничали, не проронив ни слова. Я поднялся из-за стола.
– Ну, мне пора, – я поцеловал вдову в щёку и склонил голову в полупоклоне.
– Минутку. Эдичка просил вам передать свёрток с документами, – спохватилась она.
Вдова поспешила в глубь комнат и скоро вернулась, держа в руках компактный свёрток.
– Вот! – и перекрестила меня. – С Богом!
– С Богом! – отозвался я…
Нужно было сохранять конспирацию до конца. Через кухонную дверь выскользнул в маленький сад позади дома и направился к рощице, где оставалась машина. Я предусмотрительно пошёл окружным путём, не по дорожке, как накануне, а по узенькой извилистой тропинке, петлявшей меж деревьев. Наверное, Эдуард Александрович здесь прохаживался, обмозговывая своё расследование гибели очередной исторической личности. Или совсем невероятное: по этой тропинке гулял Есенин? Может, здесь он скрывался от уродливого и суетного мира нынешних мегаполисов – Москвы и Петербурга?
Я сел в машину, включил зажигание; медленно, точно в запасе у меня была вечность, вырулил в направлении главной дороги. Солнечные зайчики плясали в густых кронах деревьев. Я повернул к трассе. Там, прямо за перекрёстком, стоял длинный чёрный автомобиль. В нём сидели двое мужчин, одетых в чёрное.
Я проскочил мимо на высокой скорости и после ближайщего поворота свернул в рощицу, заглушил двигатель.
Чёрный автомобиль пролетел дальше, а я поехал в другую сторону.
«Чёрный человек» – Alter ego[12] Есенина
…Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей.
Ни одно из творений Есенина не вызвало такой бури мнений относительно вопроса о его сути, как поэма «Чёрный человек». Вся история возникновения этой маленькой последней поэмы, где поэт беседует с таинственным чёрным человеком, писавшейся в предчувствии смерти, – вся эта история уже сама по себе обнаруживает не только необычные, но и не поддающиеся проверке подробности и запечатлелась в сознании потомков как отчётливая реальность только благодаря пресловутому чёрному посланцу.
«Чёрный человек» – одно из самых загадочных, неоднозначно воспринимаемых и понимаемых произведений Есенина. Работать над ним поэт начал в 1922 году, и в основном работа была завершена за границей, в феврале 1923 года был наконец окончен первый вариант поэмы.
Чем тяжелее стояла перед Есениным творческая задача, тем с большим вдохновением он её решал. Ощущение дискомфорта возникло тогда, когда этого удовлетворения не стало, когда даже избитые выражения приобрели под пером мастера свой первозданный смысл, все поэтические горизонты казались достигнутыми. Потому-то он и думал начать повесть или роман, перейдя на прозу, рассчитывал преодолеть новый порог, вновь ощутить ту радость творческой победы, что приходит после тяжёлого напряжённого труда.
Работа над «Чёрным человеком» вернула ему прежнее чувство гениальной одерённости – одарённости от Бога.
Сопротивление материала было колоссальным, душевная и духовная сила достигала такой концентрации в процессе работы, какой он уже давно, казалось, не испытывал. Эта победа стоила всех предыдущих!