Геннадий Смолин – Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова (страница 21)

Специальный прибор подводится в нужное место (операция идет на остановленном сердце), происходит охлаждение жидким азотом. Моментально все замерзает, потом две минуты ждем и отогреваем. Операция окончена. Результат даже нас самих удивил. Опаснейшая для жизни аритмия излечивается навсегда!

Теперь фотокоагуляция. Это фотовоздействие на аритмогенные зоны при помощи лазера. Тоже из последних разработок. Но сейчас мы этим уже не пользуемся, у нас появились более эффективные методы. Впрочем, принцип остается тем же. Такое лечение применяется при узловых тахикардиях. Зона эта находится рядом с тем местом, где расположен предсердно-желудочковый узел (о котором я говорил).

В электрической системе сердца – два узла, начинающих двухуровневое сокращение (предсердия и желудочка), и проводящая система сердца. Все эти ритмы регулирует синусовый узел. Там возникает импульс, идет по предсердиям и попадает на предсердно-желудочковый узел. При определенных нарушениях может случиться такое, что водителем ритма становится не синусовый, а предсердно-желудочковый узел. Это очень опасно.

Раньше эту болезнь лечили, делая операцию на открытом сердце. Теперь используют катетер, процедура стала быстрой и бескровной. Но холодом тут действовать уже нельзя. Холод может расползтись на весь нервный узел, и тогда не только уйдет тахикардия, но и возникнет полная поперечная блокада сердца. Тогда частота сердечных сокращений уменьшается до 30 ударов в минуту и человек теряет сознание. В этой операции наиболее эффективно фотовоздействие при помощи лазера. Хирург собственными глазами видит, как тахикардия переходит в правильный синусовый ритм: есть прямая возможность визуально контролировать ход операции, хирург чувствует себя уверенно.

А кардиовертер-дефибриллятор (ICD) я вживлял больному с тяжелым нарушением ритма действительно первым в России. Миниатюрный этот прибор надежно контролирует электрический ритм сердца и предназначен для того, чтобы снимать желудочковые тахикардии, чрезвычайно опасные для жизни.

Остановка сердца

На какое время можно останавливать сердце? Если мы говорим о пересадке и о здоровом сердце, оно может просуществовать неповрежденным пять-шесть часов. За это время можно успеть отправить сердце из Сан-Франциско в Нью-Йорк, механизм такого путешествия идеально отлажен. Операция же – другое дело. Больные сердца, конечно, нельзя останавливать на пять-шесть часов. Оптимальное время здесь – всего полтора-два часа. Абсолютное большинство операций мы успеваем сделать за час. Работать быстро стало возможно благодаря тому, что мы (в основном – наши предшественники, конечно) разобрались в ключевых элементах сердечной деятельности.

Сердце, помимо общей регуляции, имеет еще и выраженную ауторегуляцию. Поэтому были разработаны средства защиты организма и отдельно – сердца.

Защита организма в данном случае – это хороший наркоз. Сегодня наркоз абсолютно безопасен: он не оставляет никаких последствий, и квалифицированный анестезиолог может через десять минут после операции разбудить больного, поговорить с ним, убедиться, что с ним все нормально, независимо от того, какую он операцию перенес.

Второй элемент – это защита миокарда, сердечной мышцы. Для этого существует целый ряд специальных растворов. Самое важное что осознали наши предшественники, – раствор должен действовать внутри клетки, а не вообще на всю массу. И когда был создан внутриклеточный раствор (он называется «кардиоплегический»), стало возможным то, о чем я рассказывал. Мы тоже создали у себя такой раствор. Я провел с ним более тысячи операций. Исследовательский центр дает на это разрешение при согласии ученого совета и этического комитета.

У ребенка, который родился с врожденным пороком синего типа, когда у него венозная кровь сбрасывается в артериальное русло, один способ защиты. А у ребенка, у которого кровь сбрасывается в малый круг кровообращения (так называемые «бледные» пороки сердца), другая проблема, у него легкие все-таки подсажены. То же самое можно сказать о взрослых. Есть больные, которые идут на операцию с нормальной фракцией выброса, то есть нормальной сократимостью, и там нет проблем с протяженностью операции. А если у больного фракция выброса очень снижена, тогда, конечно, нельзя делать операцию долго. И надо искать другой вариант, который бы позволил спасти человеку жизнь.

Аномалия Эбштейна

Это было еще в старом здании на Ленинском проспекте (я тогда только-только стал директором института). Я прооперировал парня с аномалией Эбштейна (редкий порок сердца). Парень заметный, такой двухметровый верзила. Отец у него был полковник. У нас с родителями сложились давние отношения, очень хорошие. Еще в детстве мы поставили парню клапан, потом, когда он подрос, клапан пришлось поменять. Я его заменил. Все так спокойно, хорошо прошло… Но болезнь эта нехорошая: при ней сердце само по себе не слабое, но парень-то огромный – и это дополнительная нагрузка.

Внезапно наступило критическое состояние, из которого мы его вывести не смогли. Вскоре в больницу пришел отец. Я вышел к нему. Разговор наш происходил в небольшой комнатке возле проходной. Мы с ним сели рядом, и я честно рассказал ему, как все было и что спасти его сына мне не удалось.

Тогда он говорит:

– Я пришел, чтобы вас убить!

Я ушам своим не поверил. Ничего подобного в жизни моей не было.

– Мне велела это сделать жена, – поясняет он.

– За что же вы хотите меня убить? – спрашиваю.

Я даже не испугался. Мне действительно было непонятно.

– Ну как же! Наш сын умер. Это вы не сумели его спасти.

– Я и мои коллеги делали все возможное. Но вы должны понимать, что бывают случаи, когда врачи бессильны.

– Поэтому я и должен вас убить. Не подумайте, что я шучу.

Он достал пистолет, который принес с собой. Не знаю уж почему, но все равно я не верил в то, что сейчас раздастся выстрел и я умру. Хотя как врач я видел и понимал, что полковник находится в критическом, неконтролируемом состоянии, в котором люди способны на что угодно.

– Ну, давайте, – говорю я, – стреляйте! Может, так даже и лучше.

Зачем я это сказал, не знаю. Наверное, потому, что всякий врач непременно чувствует вину, если не может спасти больного, даже в таких вот безнадежных случаях.

– Я не шучу! – говорит он и направляет пистолет в мою сторону.

По глазам вижу, что он в любое мгновение может нажать на спусковой крючок, но все равно почему-то не боюсь и не верю, что умру.

Мы какое-то время смотрели друг другу в глаза. Потом в нем что-то дрогнуло и он сказал: «Нет, я не могу этого сделать… Если не моему сыну, так кому-то другому вы еще сможете помочь».

Он спрятал пистолет, застегнул кобуру, встал и, не прощаясь, пошел к выходу. По виду его, по опущенной голове и согнутой спине ясно чувствовалась трагедия человека, который все потерял и в конце концов не смог совершить того, за чем пришел и что должен был, по его убеждению, сделать. Этот момент – как он уходил – врезался в мою память навсегда.

Заур

У нас есть ординатор, который был в той самой школе в Беслане. Зовут его Заур. Ему тогда было девять. Когда началась стрельба, он побежал вместе с другими детьми. Прибежал домой. Все хорошо, мама целует. А через день у него поднялась температура. Мама отвела его в поликлинику, они сделали рентген, смотрят – пуля в сердце. Мальчика срочно доставили в детскую больницу в Москву. Оттуда мне позвонил главный врач: «Слушай, здесь ребенок то ли с пулей, то ли с осколком в сердце. Надо срочно что-то делать: он температурит». «Ну, везите», – говорю. А мне завтра утром лететь на Европейский конгресс в Германию.

Привозят Заурчика. Мы повторяем исследование на компьютерном томографе и видим: пуля там, в сердце. Берем его на операцию – на коже никаких следов. Открываем кожу, смотрим грудину – на грудине ничего нет. Открываем грудину – на сердечной сорочке есть малюсенькая дырочка. Открываем эту сердечную сорочку. Сердце я не останавливал, потому что не нужно было. Я открываю сердце через предсердие – нету пули. Я и так, и эдак – нету. Вызываю врача – ультразвукового диагноста, она делает исследование в пищеводе (есть такой метод) и говорит: «Нет, Лео Антонович, вот она там лежит, смотрите». И показывает мне картинку.

Я опять начинаю искать – ничего нет. И я не знаю, что это было, рука Бога, как говорят, или что-то еще, но я взял, поднял сердце за верхушку, и она выпала. То есть она лежала между мышцами. Это сегодня, в эпоху 3D и 4D, я до операции могу крутить сердце со всех сторон. А тогда не было ничего, что мне бы показало, что пуля лежит в правом желудочке. Оказалось, что это 18-миллиметровый осколок пули. А почему ничего не было видно? Потому что осколок, нагретый до огромной температуры, прошел через кожу, и она затянулась. Может, пуля между ребрами проскочила, а потом попала в горячий ток крови и застряла между мышцами. Если бы она прошла через желудочек, все могло быть хуже.

Убрал я эту пулю, и мальчик пошел на поправку. Потом я эти снимки показал в Германии. Шок был полный. Они ведь даже не верили, что в мирное время в Беслане могло случиться такое.

Потом этот мальчик закончил медицинский институт и с этого года учится в ординатуре. Он, когда меня видит, всегда улыбается. Очень симпатичный мальчишка этот доктор.